grigvas (grigvas) wrote,
grigvas
grigvas

Category:

Бремя белых (2)

5 октября. Раннее утро. Форт Пилат-долина реки Эссег.

Vår Gud är oss en väldig borg,
Han är vårt vapen trygga.
På honom i all nöd och sorg
Vårt hopp vi vilje bygga [4] ...

Звуки чужой речи над свежими могилами. Вместо могильных камней – утопленные в земли гильзы от 63,5 миллиметровых снарядов. Вместо крестов – скрещённые копья. Тринадцать свеженасыпанных холмиков… И старая книга в руках коменданта – единственная сохранившаяся реликвия древнего рода.

Господь наш меч, оплот и щит,
И крепкая твердыня.
Нас в бедствиях любых хранит
Его всеблагостыня.

Не впервые присутствовавший при церемонии похорон в форте Пилат, Ханин понимал Баумгартена, хотя тот читал псалом на языке своих предков.
Тех самых предков, которые лет триста назад отбросили Империю от моря. Тогда дело кончилось большой кровью. Но и сделали тогда немало. Интересно, что для нынешнего поколения имперцев значат слова «Эрестфер», «Мур-Музы», «Калиш»? Пожалуй, ничего. В самом деле – зачем помнить дела давно минувших дней, если можно просто оскорблять и унижать свою страну, именовать её «тюрьмой народов», управляемой «жестокими сатрапами»? И радостно писать, что за годы той победоносной войны Империя потеряла треть своего населения. Сколько потеряли враги Империи, подсчитывать отчего-то никто не рвётся. А за каждым таким названием – сотни и тысячи погибших, ещё одна гирька на весы войны. Вопрос – быть Империи великой или нет.
Наверное, в будущем, историки пару строк уделят и этой войне. Дмитрию хотелось, чтобы в этих описаниях присутствовали слова: «добровольцы, сражающиеся за свободу маленькой африканской страны», «искреннее желание помочь», «энтузиазм» и «безвозмездная поддержка». Это называется – «раскатал губу».
А может, участие в этой войне имело какое-то значение… В смысле поддержания престижа. Напоминания всем, что с Империей лучше не связываться. А заодно возвратить латенским мерзавцам небольшой должок с процентами – слишком часто для столь далекой страны её солдаты сражались с имперскими. Последний раз – в Южную. Первый – когда ещё латенов называли фрягами, и основным оружием пехотинца был щит и меч.
Мотив мести – самое идиотское объяснение, которое могли вымучить мозги Ханина. Ещё одно подтверждение того, что он устал. Ночью нормально выспаться не удалось – подремал вполглаза, опасаясь возможной второй атаки со стороны нахального латенского командира. На рассвете разведчики вошли в лес и вернулись с десятком карабинов «Фульмине», несколькими револьверами, патронными сумками. И доложили о примерно полусотне трупов: застреленных, посечённых осколками и зверски изрубленных ножом или топором. Ещё рассказали о том, что противник, возможно, возвращался ночью на место боя – трофеев было меньше, чем можно было ожидать, найденные мортиры были превращены в лом. «С той стороны» появился опытный опасный враг. Как раз для опытного опасного «друга» в форте Пилат.
Всю церемонию похорон Максим Карас простоял неподвижно, только барабаня пальцами по поясу, увешанному холодным оружием. Карас – маньяк, Ханин знал это точно. Караса его командиры с радостью выпихнули в Африку, и здесь он овладел новыми способами убивать. На Горной войне он увлекался экспериментами с порохом, здесь перешёл к ножам. Маньяк. Сумасшедший. К чему он перейдет в своей третьей войне? Дмитрий предпочитал не знать. Во время одного из прошлых «визитов» эмиссара в форт, Максим обронил фразу: «Для меня быть с женщиной – ничто по сравнению с возможностью поймать врага на мушку или разделать его ножом». Такие, как Карас, органично вписываются в картину войны. А мира? Да никогда. Он и в мирной жизни будет жечь, резать и начинять порохом тела тех, кого сочтёт врагом. Готовый клиент для «жёлтого дома». Мысленно Ханин поставил на Карасе крест. Из красного дерева. Лично, перед отъездом, он его вобьёт в землю – если поручик к тому времени останется в живых. В интересах общественной безопасности, разумеется.

Винтовочный залп – последний салют. Баумгартен подошёл к Ханину и сказал:
– Пойдёмте. Сейчас женщины будут оплакивать павших, а это не самое приятное зрелище.

– Я осмотрел раненых, – продолжил он, когда они прошли через ворота. – Большей частью ничего такого, с чем не могли бы справиться я и знахарь.
Знахарь разочаровал бы любого, кто ожидал от Африки только экзотики. Обычный пожилой человек, чуть старше коменданта. Ни ожерелий из человеческих костей, ни шкур в качестве одежды. Дмитрий не знал, правильно ли он предсказывал погоду или заклинал урожай, но штопал раны, совмещал сломанные кости и, вместе с любовными зельями, варил снадобья от лихорадки старик запросто.
– Тех, за кого я не волнуюсь, оставлю здесь. Но шестерых на всякий случай отправлю в госпиталь. И Льгу тоже.
– Прапорщик Евгений Льга… – протянул Дмитрий. – Что с ним?
– Пуля в бедре, – Баумгартен поморщился. – Артерия, слава Богу, не задета. А вот кость – не знаю… Кровь мы остановили, но вытаскивать пулю я не решусь. И колдуну не доверю.
Он внимательно посмотрел на эмиссара:
– Сделайте доброе дело – отвезите их до лазарета. И проследите, чтобы ими занялся, кто надо. Фургон сейчас подгонят.
Ханин задумался. Буквально на пару секунд. Он в любом случае собирался заглянуть в бывшую миссию, превращённую в военный госпиталь, и в очередной раз поцапаться с главным врачом. А Баумгартену сейчас было не с руки отпускать ещё кого-то из своих подчинённых. Прощайте, мечты об отдыхе! Здравствуй, лошадь, проклятая скотина, чтоб тебе сдохнуть на живодерне! Как бы почувствовав, что его ожидает, заныл стертый зад.
– Охотно.
– Спасибо, – комендант крепко сжал ему руку.
Значит, к Людмиле. Можно отдохнуть в госпитале. Дмитрий заметил беременную жену коменданта, выглядывающую из дома. Вчера, по приказу Баумгартена, форт покинули женщины и дети, чтобы утром вернуться. Многие уже копались на своих грядках. «Привычка, – подумал он. – Здесь привыкли к войне, рассматривают её как очередное стихийное бедствие. У нас тоже было такое. Но прошло. Хотя, сражаться всё равно предпочитаем до последнего… если отцы-командиры не подгадят».
Баумгартен относился к тем, кто «подгадить» не мог в принципе. Для него эта страна уже стала практически своей – выучил язык, женился, заработал авторитет. И воевал он так, как воюют уже за своё. Потому и дела у него обстояли лучше, чем у других.
Ханин молча смотрел, как в большой просторный фургон осторожно грузили раненых. Комендант заботился о гарнизоне, как о своих детях – тент от жары, самодельные рессоры, чтобы тряска не ухудшила состояние раненых, даже колеса облеплены каучуком. Это только имперцы могут сочетать глобальное разгильдяйство с техническими решениями, от которых весь мир периодически впадает в ступор. Сильнейший в мире броненосец построим, крупнейшую мартеновскую печь в строй введём… И сооружаем первые железные дороги из альбионского железа. Посылаем две сотни офицеров за три моря, но не догадываемся о том, что на войне врачи нужны порой больше, чем солдаты. Солдат можно обучить за месяц. Чтобы обучить студента хотя бы до уровня деревенского фельдшера, нужно пару лет, как минимум. В итоге – дикая импровизация – на месте помощь раненым оказывают более-менее подкованные в этом деле товарищи или местные знахари, а потом следует отправка в полевой госпиталь, где сконцентрированы главные специалисты, и медицинская помощь оказывается по всем правилам. Отпрашиваться из госпиталя на «передовую» строжайше запрещено – даже монахиням из ордена «Марии Магдалины», которые прибыли сюда с миссией Красного креста и теоретически подчиняются только Богу. Полковник Август Летов и его штаб готовы были вызвать гнев Божий на свои головы, но не терять никого из «ангелов в белых халатах» понапрасну.
Значит, госпиталь и главный врач Людмила Белгова… Ах, Людмила-Людмила, красотой всех ты покорила… Что ж ты раньше не встретилась… Дальше Ханин придумать не мог. Поэт из него был хуже Казанцева. Садясь на лошадь и пристраиваясь сбоку от фургона, рядом с вооружёнными возницами и флегматичными быками, он заметил, что комендант, махнув им рукой, отправился к жене. Любовь… Баумгартену повезло. Ханину, Грошеку, Гордину и прочим из отдела – нет. Им нужны были женщины. Красивые и занятые своим делом. Они должны были уметь ждать, стирать и стряпать. Они должны были быть терпеливы и мудры. Сильны и полны сочувствия и лести. Они должны были быть сиротами, молчаливыми и верными. Но такие вовремя не встретились. А потом было поздно. «Если бы и встретились, ничего бы не изменилось, – ерзая в седле, подумал капитан, – как нельзя приручить волков, так и нас невозможно приучить к семейному очагу. Мы спокойные и злые…».
Внимание Ханина внезапно привлёк странный голодный взгляд поручика Максима Караса, устремлённый в сторону границы. Заметив эмиссара, Карас вежливо поднял ладонь к козырьку кепи. Дмитрий хмуро кивнул в ответ. Он не скрывал неприязни к методам поручика. Знал, что подобные люди способны чувствовать настоящее отношение к ним окружающих и их реакции невозможно просчитать. Пусть уж лучше Макс знает об антипатии, которую испытывает к нему военный эмиссар, чем заподозрит что-то…

Покидая форт, они проехали мимо кладбища. Комендант оказался прав – церемония прощания была не самой приятной для привыкших к другим обычаям и ритуалам людей.
Женщины, лежащие на могилах. Дети – голые или в одних рубахах, плачущие навзрыд. Обнаженные до пояса плакальщицы. Рыдания, переходящие в пронзительные вопли, вой, какие-то выкрики... Толпа чернокожих аксумцев - женщин, мужчин, детей - что-то пела, приплясывая, хлопая в ладоши, посыпая кладбищенской землёй головы.
– Что бы ты хотел услышать на своих похоронах, Влад? – обратился Дмитрий к напарнику.
– Ну… – протянул тот, – наверное, что я был хорошим солдатом, честно выполнял долг перед страной, меня не забудут… что-нибудь в этом роде. А вы, господин капитан, что бы хотели услышать?
Ханин оскалился и произнёс замогильным голосом:
– «Смотрите – он шевелится!».
Когда он рассмеялся, Семыгин поёжился – иногда юмор капитана переходил всякие границы приличия.

5 октября. День. Военный лазарет (бывший миссионерский госпиталь).

Струйки воды стекали по неживому лицу. Красивые черты расплылись, сделались вялыми и безвольными.
— Ну? И что теперь?
Струйки воды. На воротник. На халат. На рубашку. На светлые гладкие волосы. Никакой реакции.
Когда он окликнул Людмилу, зайдя в её палатку.
Когда потом пощелкал пальцами перед глазами.
Когда встряхнул за плечо — и едва удержал обмякшее тело.
Что за чёрт.
— Набери холодной воды в ведро. Доверху. У них здесь есть ледник.
Голос звучал совершенно ровно. Отлично. Тревога? Да с чего ему тревожиться, черт возьми? Загибается главный врач госпиталя. Отличный хирург. В личном деле – пометка генерала медицинской службы Пиратова – «медик от Бога!». Замены нет и не предвидится. И только-то. Чего тревожиться?!
Он повернулся к молоденькой медсестре:
— И часто у неё так?
Тихий испуганный голос звучал надломлено:
— В последнюю неделю доктор была… странная. Отвлечённая. Но, обычно, если позвать – откликалась.
Да. А сейчас, даже если все всадники Апокалипсиса начнут в полном составе гарцевать по палатке — едва ли это вызовет хоть тень реакции у женщины, погруженной в транс.
Уже добрых три часа в полной отключке... Или четыре... Эти идиоты были рядом — и ничего не заметили, пока он не захотел встретиться с главным врачом. Боялись побеспокоить. А ведь это не сон.
— У неё здесь есть аптечка?
Медсестра пожала плечами.
– Ни за что не поверю, что у врача нет своего запаса лекарств. Неприкосновенного запаса. И не верю, чтобы у вас не было рекомендаций, что делать в подобных случаях.
Сам он никогда бы ничего не оставил. Но он — не врач. У этой породы — инструкции и предписания на все случаи жизни и смерти. Тексты, схемы, эквиваленты и таблицы... Ханин понятия не имел, как они всё это запоминают.
Аптечку они с медсестрой искали в четыре руки. Минуту с четвертью.
Капитан кивнул откинувшему полог поручику и отвинтил крышку пузырька с нашатырным спиртом. Предусмотрительность капитана медицинской службы (чуть не подумал – «медицинских войск») Людмилы Белговой, как всегда на высоте: в аптечке нашлась даже система для переливания крови, тонометр и бутылочка с морфием – это только то, что Ханин смог опознать. На мгновение он заподозрил, что Белгова наглоталась чего-нибудь или, может, подсела на морфий.
— Ставь ведро. Если нашатырь не поможет — окунем головой в воду. Шоковая терапия.
Семыгин замялся.
— Ей не понравится.
— На это я и рассчитываю, — улыбка у Ханина в этот момент была совершенно зверская. Медсестричка, съежившись в глубине палатки, взирала на него опасливо, не скрывая неприязни. — Но жизнь вообще — сурова и несправедлива, знаешь?
— Банально как-то звучит, господин капитан…
— Истина. И не тебе упрекать меня в банальности. Человек, который забрасывает девушку цветами и любит её на расстоянии… Пф-ф!
Семыгин повел носом, вздрагивая ноздрями — острый запах нашатыря наполнил замкнутое пространство.
— Ну я, по крайней мере, не обливаю ее холодной водой. А цветы - это романтично.
- Не поможет вода - хлопну ей по щекам букетом местной флоры...
Еще пара реплик в том же духе — и девчушка в белом халате набросится на них со скальпелем наперевес.
На светлых волосах подсыхали капли. Пустой стакан из-под воды по-прежнему стоял на раскладном столике.
Ханин подставил пузырек под нос женщины.
Он был почти уверен, что это не подействует, и почувствовал какое-то разочарование, когда красивое лицо внезапно вздрогнуло и ожило, когда растерянно начали моргать янтарно-карие глаза. Ему так хотелось использовать ведро с водой... Он выждал еще пару секунд. Просто чтобы убедиться, что она опять не потеряет сознание.
— Что за херня? – сейчас не до этикета.
Вместо ответа, Людмила невозмутимо достала сухой чистый платок из кармана халата. Неторопливо начала протирать лицо и осведомилась у воспрянувшей медсестры, всё ли подготовлено к операции... а если нет — то почему она до сих пор здесь?
Дрессировка — или хорошая организация, но надо отдать должное: девчонку сдуло, точно порывом ветра.
— Воду я тогда на кухню отнесу... — Семыгин также предпочёл скрыться – перед прогнозируемой грозой.
Ханин не любил, когда ему не отвечают.
— Ну, так все-таки... что за дела?
— Вы не могли бы четче формулировать свои вопросы, господин капитан? Мы ведь всё-таки в одном звании.
Услышав её обычный холодный голос, капитан немного успокоился. Он бросил взгляд на её руки – рукава халата задрались, когда она поправляла волосы – следов уколов не было. Уже легче.
— Четкость формулировок — не мой профиль, господин капитан медицинской службы, старший хирург и прочая, и прочая, и прочая… Как и медицина вообще. Так что формулировать придется вам.
Все их разговоры были так построены. На пикировке. Белгова была достаточно самолюбива и амбициозна, чтобы не позволять никому совать нос в дела госпиталя. Ханин - достаточно дисциплинирован и компетентен, чтобы выполнять обязанности военного эмиссара, то есть следить за тем, чтобы всё относящееся к военному делу в Аксуме находилось на приемлемом уровне боеспособности. Госпиталь он также считал военным объектом. Плевал он на особый статус Красного Креста, лишь бы врачи и пациенты ни в чём не нуждались. Белгова была умна и портить отношения с таким человеком не хотела. Ханин был достаточным реалистом, чтобы предполагать своё грядущее лечение в этом же госпитале и не собирался настраивать здешний персонал против себя. Кроме того, они взаимно уважали профессиональные качества друг друга и слишком ценили собственную гордость, чтобы это проявлялось внешне. Колкости, пикировка, шпильки – вот из чего обычно состоял их разговор.
Однако сегодня ситуация была иной, нежели ожидал Ханин. И он был твёрдо настроен получить объяснения. Похоже, Людмила Белгова это понимала:
– Обычный обморок. Жара, духота...
Проигнорировав негодующий взгляд врача, Ханин сунул в рот сигарету и закурил.
– И так душно, – укорила она его. Тот кивнул головой, скрытой белесым облачком дыма, на отстёгивающееся матерчатое «окно» палатки. Людмила, наконец, встала с топчана… и Ханин едва успел подхватить её, когда ноги предательски подогнулись. Он вновь помог ей сесть и издевательски выдохнул струйку дыма в лицо. Она закашлялась.
– Ноги распухли, каждый шаг отстреливает болью в ступнях, в коленях, ноет поясница… Так? И спать хочется.
– Мне казалось, что врач здесь я.
Ханин как будто не услышал.
– Переутомление? Чёрта с два. Вы здорово истощили свой организм. Последнюю неделю вы были какая-то странная… Только не говорите мне, что эту неделю вы не спали вообще, – он посмотрел на неё и понял, что не ошибся. – Идиотка.
– Мужлан, – когда она попыталась всё же подняться, Ханин не сделал ни малейшей попытки ей помочь – всё равно откажется. Достав из аптечки клочок марли и банку с чем-то прозрачным, она намочила ткань и стала протирать лицо. По запаху он определил – спирт.
– Это нейроциркуляторная дистония, – сказала она, закончив. – Результат переутомления. В последнее время стало тяжело…
Ханин кивнул. Работа тяжелая, верно. А для женщины – вдвойне. Женщине, избравшей путь хирурга, нужно быть акулой, чтобы урвать свой кусок и не быть сожранной консервативными коллегами, а Людмила на акулу не похожа, как ни старается.
– Ясно…
– Был большой приток раненых. Вроде бы, и войны нет, но их везут, везут, везут… Вы же знаете – мы принимаем не только солдат, но и…
– Я привёз пополнение, – перебил он. – Шестеро местных. Один наш. Сейчас им занимается ваш заместитель.
– Что с ним? – ему показалось – плохие известия прибавили ей сил.
– Пуля в бедре. И перелом предплечья. Ничего серьёзного.
– Я должна идти… – Белгова опасно качнулась. Ханин задумался – стоит ли её снова ловить, если она вновь упадёт? Потом схватил её за руку и даже не очень сильным рывком отправил назад – на лежанку.
– Мне привязать вас? – поинтересовался он, склонившись над женщиной. – Или сломать вам ногу, чтобы хотя бы неделю вы были прикованы к койке? Или вы хотя бы на пару-тройку дней оставите все дела на своих помощников и отдохнёте? Вам надо выспаться.
– Это предложение? – Белгова попробовала усмехнуться. Свести всё к шутке не удалось – ни в выражении лица, ни в голосе капитана Ханина не было ни грамма юмора. Если бы кто-нибудь вошёл, то застал бы их в довольно двусмысленной позе… И ошибся бы по крупному – в данную минуту Ханин в упор не видел в Людмиле Белговой красивую женщину, на внешность которой Африка ещё не наложила своего отпечатка. Он видел в ней прекрасного хирурга. Незаменимого. «Незаменимых нет» – это вовсе не аксиома. Исключением из этого правила являются врачи. Особенно квалифицированные.
– Это приказ! – он выпрямился. – Ни мне, ни вам невыгодно, чтобы вы так же вырубились и упали лицом прямо в разрезанный живот пациента. Нельзя взваливать на себя ответственность за каждого раненого, за каждую операцию. Вы здесь второй месяц. Ещё пару недель такой интенсивной работы и вы сгорите как спичка.
– Вы же не сгорели.
Это была правда. Что ж, она сама подставилась… Дмитрий улыбнулся:
– Я мужчина.
Людмила фыркнула.
– И притом меня скоро сменят. В начале ноября я сдам дела своему преемнику, вернусь домой и возьму отпуск.
– Жаль, – она стала серьёзна. – Мне нравится с вами работать.
– Мне тоже.
– Присядьте, – она подвинулась и он сел рядом. Людмила искоса взглянула не него: – Вы женаты? Помолвлены? Или у вас есть девушка?
Последняя затяжка вызвала у него кашель. Недоумённый.
– Это предложение?
Людмила рассмеялась:
– Просто я подумала: какая женщина может терпеть возле себя капитана Дмитрия Ханина – всегда хладнокровного, логичного и принципиального? – она лукаво посмотрела в его серьёзные глаза. – Я бы, наверно, не смогла…
– Она слепая, поэтому моих недостатков не видит, – Ханин раздвинул губы в фальшивой улыбке. Слава Богу, Людмила в этот момент начала перебирать вещи в своей сумке и, похоже, решила, что он хочет разрядить обстановку. – Всё же, как насчёт отдыха? Я был серьёзен, когда говорил о связывании.
– Я поняла. Не могу обещать многого... Но постараюсь, – она шутливо вскинула руку, салютуя ему. – Честно донесу вам о своём следующем обмороке и дам заковать себя в кандалы.
Он фыркнул:
– Очень смешно. Ловлю на слове.
Кажется, их первый разговор за черт знает сколько времени. Кажется, вообще первый — по-настоящему. И достаточно — чтобы навсегда отбить охоту к повторениям.

– А теперь к делу, – он раскрыл планшет. – Кроме большого числа пациентов ещё есть проблемы?
– Медикаменты, – Белгова устало потёрла глаза. – Быстро иссякают медикаменты. Нам нужно всё: антибиотики, анальгетики, иммуномодуляторы… Бинты. Пока запас есть, но я на всякий случай дала указание, чтобы по возможности морфий или эфир перед операцией заменяли дозой спирта.
– Значит, ещё и спирт…
– Сейчас мы справляемся, – главный хирург госпиталя неосознанно сжала руки в кулаки. – Трудно, но справиться можно. Но я не представляю, что будет после того, как этот нарыв, созревший у границы, прорвётся…
В отличие от неё, Ханин представлял что будет. Но рассказывать об этом не собирался ни в коем случае. Надежда, черт возьми. Пусть у неё будет надежда. Дмитрий не был такой сволочью, чтобы рассказывать врачу, который поистине титаническими усилиями наладил работу госпиталя, что вскоре вся эта аккуратная и методичная работа по спасению людей превратится в адскую кухню-конвейер по разделке человеческих тел. Что резать придётся по живому, без капли эфира или хлороформа, а стакан спирта будет восприниматься как высшая драгоценность. Что полевой лазарет исходит непрерывным оглушающим воем, исторгаемым болью, хлещущим по нервам, сводящим с ума, а пациенты бьются на столах, как выброшенные на берег рыбы, поминая матом «живодёров» и «помощников смерти», спасающих то, что ещё можно спасти. Рассказывал ли своей ученице профессор Пиратов о том, что видел и испытал в осаждённом Кургане или на Горной войне? После штурма одного из горных аулов, Пиратов провел за сутки свыше ста операций. Мировой рекорд. Но хоть в какой-нибудь книге рекордов будет написано про ведра, наполненные вырезанными внутренностями, ампутированными конечностями, извлеченными пулями и осколками, которые вытаскивали из палаток, отведённых под операционные, зелёные и шатающиеся санитары? И вываливали в ямы, наполненные окровавленными обрубками.
Какой кретин сказал, что война никогда не меняется? Дмитрий пристрелил бы его лично. Никогда не меняются лазареты на войне.
Он посмотрел на женщину. Всё в личное дело не напишешь, но то, что там было, позволяло надеяться, что она справится. Отличные аттестации её преподавателей. Без колебаний поехала в Аксум, как только ей это предложили. Погоны капитана медицинской службы – больше для поднятия авторитета, чем реальное отражение её армейского статуса. Всё-таки, медики – это медики, и их униформа – белые халаты, пусть и заляпанные кровью. Судя по легендам, наши снайперы во Флоренс Найтингейл под осаждённым Курганом не стреляли, хотя шлялась та дамочка в таких местах, откуда её выгоняли матом свои же соотечественники, при всей их воспитанности и преклонении перед этикетом. Зато альбионские доктора пленных чуть ли не пытали, стараясь выведать секрет гипсовых повязок…

Людмила Белгова пытать не станет. И не станет избавлять кого-то от страданий путём милосердной смерти. Ханин мог бы сказать, что для неё Клятва Гиппократа – не пустой звук. Если бы в госпиталь привозили раненых латенов или их солдат из колониальных войск – она бы лечила и их.
Нет, он точно не скажет, что будет тогда, когда одна из сторон сочтёт себя достаточно сильной, чтобы разрубить затянувшийся гордиев узел одним ударом, потому что тогда придётся объяснять, откуда ему это известно, рассказывать, почему у него иногда дёргается щека. Хорошо, что шрамов почти не видно…
Должна справиться. В любом случае, Дмитрий поклялся про себя, что подаст рапорт о том, чтобы Белговой присвоили майора. Прибавка к жалованию, уважение коллег, возможно – преподавание, с обменом опытом… – лишними не будут.
– Будет тяжело, – буркнул он, записывая в планшет названия лекарств. – Что с персоналом? Есть проблемы?
– Нет. Спасибо тому, что Церковь серьёзно подходит к обучению – сестры справляются хорошо. С остальными… Без трудностей никуда, но… Работают. Даже обучают кое-кого из местных.
– Значит, Реквием петь ещё рано, – в принципе, военный эмиссар Дмитрий Ханин был доволен. Небольшой лазарет, организованный Имперскими военными месяцев восемь-девять назад на базе крохотной миссии, почти исключительно для военных нужд и вмещавший около сотни коек, сейчас расширился и принимал почти пятьсот человек. По его прикидкам – пока не предел. Хирургия, инфекционное отделение, гнойное… Чудо Божье. Особенно здесь. Принимают всех, от аксумского мальчишки, свалившегося с дерева и получившего открытый перелом ноги, до имперского офицера, сходившего «на ту сторону» и вернувшегося с пулей в боку. Он мысленно нарисовал вокруг головы Людмилы нимб. В качестве святой она смотрелась бы… весьма пристойно.
– С медикаментами – поможем. Обращусь к конфедератам – вскоре здесь будет их гидрограф «Виксбург». И ещё – где-то в двадцатых числах сделает остановку транспорт «Камланн» – один из альбионских «рождественских кораблей». Майор Джокер уверил меня, что на таких кораблях можно достать всё, что угодно. Наверняка есть что-нибудь, для аптек и больниц Метрополии…
– Вы полагаете, что капитаны этих кораблей снизойдут к нашим нуждам? – Людмила скептически подняла бровь. – Хотела бы узнать, какие аргументы вы приведёте.
Ханин достал из кармана куртки серебряную монету и щелчком подбросил её в воздух:
– Когда таких «аргументов» много, то чувство долга, особенно у коммерческих капитанов, как-то ослабевает. Кучка таких монет действует лучше пачек бумажных ассигнатов. Учитывая умение суперкарго подтасовывать документы и то, что определённый процент груза ещё до погрузки внесен в графу «потери при транспортировке».
– Поняла, поняла, – Белгова махнула рукой. – Медикаменты будут, это для меня главное.
– Будут, это я вам обещаю, - подтвердил Ханин. Он подошёл к выходу и откинул полог, зажмурившись от яркого света. – Остальное я оставляю на вас. А вы оставьте часть своих дел подчинённым. Отдыхайте.
Прежде чем покинуть палатку, он успел заметить, как женщина устало откинулась на подушку.

Семыгин сидел поодаль под импровизированным навесом, рядом с каким-то раненным из своих. «Свой» – значит имперский офицер, отправленный в Аксум под видом добровольца, для оказания помощи в реформировании местных вооружённых сил. Язык бюрократии. Только вот львиная доля «добровольцев» в составе «штоссгруппе » [6] резалась в приграничье с солдатами Латена, приобретая богатый опыт ведения боевых партизанских действий в тылу врага. Опыт столь же маловостребованный, сколь и полезный, ибо подобный метод войны не предусмотрен ни одним армейским уставом в Мире. Равно как и контрпартизанская война. О чём всё-таки думают в Генеральном Штабе?
Прежде, чем подойти к напарнику, Ханин подозвал пробегавшую мимо медсестру и тоном, не допускающим возражений, распорядился уведомлять посольство Империи в Лебноне о случаях резкого ухудшения здоровья среди персонала лазарета. Любых случаях, понятно? Получив испуганные уверения, что всё понятно и для вида спросив имя девушки (забытое в следующее мгновение), Ханин отпустил её и устало помотал головой. Не то, чтобы он не верил Белговой… подстраховаться никогда не вредно. И перестраховаться – тоже.
В Особом Отделе Контрразведки все поголовно были уверены, что паранойя — это синоним здравого смысла и зарок долгих лет жизни.

–…Не повезло, – на худощавом загорелом торсе прапорщика Волохова резко выделялась белизна бинтов. – Какие-то чёртовы колючки. Такие густые, что они там даже часовых не ставили. Ну, мы и воспользовались. Туда и обратно прополз, а потом гляжу – елки-палки, весь исцарапался. Сначала и внимания не обратил, думал – пройдёт… А потом загноилось.
Он улыбался счастливой улыбкой, вдыхая дым сигареты, которую презентовал земляку Дмитрий. Шёл на поправку, отдохнул от войны, подкормился на почти домашней еде, теперь и табачок получше, чем та дрянь, которую они смолят в какой-нибудь задрипанной фортеции… Ханин без труда читал его мысли и эмоции. Сам таким был.
– Я одного боюсь, - откровенно сказал прапорщик. – Что это, – он провел рукой по бинтам, – не посчитают за боевое ранение. Скажут – сам исцарапался, сам дурак, и ничего не докажешь…
Премиальные. Одна из тех «морковок», которыми заманивали в Африку «добровольцев». Вторая морковка – внеочередное повышение в звании. Кстати, за ранения выплачивались отдельные деньги, по принципу: чем тяжелее – тем больше. В голове Ханина сложилась формулировка – «пострадал при проведении боевой операции, в результате чего проходил лечение…». Штабных бюрократов должно устроить. Особенно за подписями его и главного врача госпиталя.
– Что-нибудь придумаем, – сказал он вслух. – Тут на всех можно смело писать – «ранены в бою». Есть только пара исключений…
– Каких же? – рассеянно спросил прапорщик, проводив заинтересованным взглядом симпатичную медсестру.
– Сифилис и триппер, – Ханин встал, сунул ещё сигарету в руку оторопевшему офицеру, как-то сразу потерявшему интерес к женскому полу, и вместе с Семыгиным направился к конюшне – проверить лошадок. Можно не любить верховую езду, но другого транспортного средства здесь не было. А фургон им не дадут.
По пути он заметил в одной из палаток женщину, склонившуюся над неподвижно лежавшими телами. Палатка стояла поодаль от остальных. Подчиняясь внезапному импульсу, капитан, хлопнув по плечу напарника, указал ему продолжать путь, а сам свернул в сторону.
Предчувствие его не обмануло – это была мертвецкая. Тела, уже набальзамированные и обложенные пахучей высушенной травой, чтобы не привлекать насекомых, лежали в ряд, вперемешку – черные и белые. Женщина была в черном одеянии и в огромном, похожем на развернувшую крылья бабочку, головном уборе, накрахмаленном и твёрдом. Монахиня. Из ордена «Марии Магдалины», если он правильно вспомнил. Прощальная молитва? Потом, кому – кусок парусины, кому – роскошную домовину из розового дерева – и метр на два с половиной земли. Перед Богом все равны. Живые считают иначе. Почему он зашёл сюда? Просто захотел. Из интереса Ханин прислушался к молитве:
– …Святая Жанна, всегда верная и чистая, помоги мне быть, как ты, следовать воле Господа нашего, хоть порой путь нелегок и неясен. Прошу, одолжи мне свою безмерную храбрость, ту храбрость, что дал тебе Спаситель в милосердной любви Своей, чтобы ты могла исполнить Его волю. Святая Жанна, пастушка и воевода армий, одолжи мне твой великий дар храбрости, чтобы и мне смочь исполнить волю Господа Нашего, как ты исполнила, сколь бы трудным это ни казалось. Аминь.
У капитана рефлекторно вздрогнула рука – перекреститься. Он поднял руки и… вытер пот со лба. Потом надел кепи, надвинув козырёк на глаза и, не дожидаясь пока монахиня услышит его, поспешно удалился. Нет, Дмитрий не был атеистом и верил в Бога. Верил, но просить у Него сил и поддержки для себя или кого-то другого не стал бы. Он твердо верил в то, что Бог его ненавидит. И заслуженно…
Владимир Семыгин с удивлением смотрел на своего командира. Вид у того был не ахти.
– Поехали, – надтреснутый голос, усталый вид. – Я передумал. Мы не будем ночевать ни здесь, ни в деревне. К вечеру успеем доехать до Лебнона.
– С вами всё в порядке, господин капитан? – Семыгин, прекрасно осведомлённый о «любви» капитана к верховым поездкам, даже встревожился.
– Голова болит. Пошла, старая кляча…
Tags: Человечность придумали Звери
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments