grigvas (grigvas) wrote,
grigvas
grigvas

Categories:

5. Бремя белых (1)

Пусть решая чужие задачи,
Расплескали мы крови не мало.
Пожелайте немного удачи
Джентльменам плаща и кинжала.
За грехи не судите строго,
Плачет плаха по нашим шеям.
Под одним все мы ходим богом,
А ему с высоты виднее.
А. Доронин

Граница Аксума и колонии Пунт (королевство Латен). 3 октября. Ранее утро.
Они прошли бесшумно, словно призраки, легендами о которых издревле был богат его родной городок Террано под Миланом – цепь неизвестных в мешковатых пятнистых балахонах. Их было видно всего пару мгновений – полдюжины людей (людей ли?) вынырнули из леса, пересекли небольшую поляну и скрылись в густом влажном утреннем тумане. Наверное, это все-таки призраки явились, чтобы напомнить живым об ином мире, и растаяли. Карабинёра Армандо Диаза охватил нешуточный страх – ему показалось, что растворившиеся в тумане призраки столпились вокруг него и тянут свои полупрозрачные руки, чтобы затащить часового в туман, и уже там разорвать горло и насытится теплой человеческой кровью.
От таких мыслей, навеянных бабушкиными сказками о гулях и ревенантах, которые навеки остались в прошлом, и страшными слухами о вампирах и невидимых убийцах – слухами, которые рождались в казармах и деревнях, разбросанных по колонии, Армандо затрясло мелкой дрожью, а на лбу выступила холодная испарина. Он попробовал вспомнить что-нибудь из молитв, но в мозгу всплыло лишь: «Mors stupebit et natura, cum resurget creatura, Judicanti responsura» [1] – слова древнего гимна, которые когда-то давно пел хор в церкви Сант-Антонио ди Франчезе. Тогда Армандо был мал и сейчас он не помнил повод, по которому исполнялся гимн, но обрывки фраз и строгий серьёзный вид старого священника, отца Виценцо Ланцено запомнил навсегда. «Tuba mirum spargens sonum, per sepulcra regionum...» [2] .
Он на секунду замялся, лихорадочно вспоминая слова, а в следующий момент ему показалось, что он слышит чьи-то голоса, а призрачные руки действительно тянут его назад. Часовой отчаянно рванулся вперед, всеми силами вырываясь из захвата, но его карабин вдруг упал на землю, проскользнув по телу перерезанным ремнём. А потом что-то острое и раскаленное ударило его под лопатку, и отчаянный крик застрял в глотке. Неведомая сила отбросила беспомощное тело в кусты, и последнее, что увидели стекленеющие глаза латенского парня, были фигуры ревенантов в пятнистом камуфляже, с винтовками в руках, настороженно осматривающие густые заросли, полные тумана и испарений.
Один из них, вытирая окровавленный нож, склонился над поверженным солдатом, обшаривая его карманы. Заметив, что Диаз ещё жив, он улыбнулся и тихо сказал тому на ухо:
– Сheloveku svoistvenno oshibat’sya.
«Это не призраки! - метнулась встревоженная мысль. – Враги! Тревога!». Мелькнула рука, тело часового дернулось в последний раз, а сознание карабинёра заволокла тьма.
Убийца и его товарищи удостоили труп латена парой равнодушных взглядов. Велика важность – ещё один не ляжет в родную землю какого-нибудь чимитеро ди Джованни… Один за другим, вся ударная группа исчезла в тумане – как будто растворилась. Их ждала добыча покрупнее.

4 октября. Утро-день-ночь. Долина реки Эссег – форт Пилат. Граница Аксума, участок «Елена».

…В моей смерти прошу винить полковника Цоря.
Да, именно так капитан Дмитрий Ханин начал бы своё прощальное письмо, прежде чем пустить пулю себе в висок. Ах, мечты, мечты… Полковника этим не проймёшь. А когда Ханину захочется умереть, он не будет стреляться, топиться, резать вены, травиться… Он просто спросит у полковника нужный адрес и отправится туда с двумя револьверами и хорошим запасом патронов. И не оставит никакого прощального послания.
То, что подобные мысли закрались в голову – самое явное следствие усталости и вина этой чертовой скотины, под названием лошадь.
Пятый день Ханин и Семыгин объезжали границу негусата Аксум и латенской колонии Пунт. Пятый чёртов день они вкалывали, как проклятые, инспектируя состояние приграничных фортов и патрульно-пограничных групп. Под палящим солнцем. На лошадях.
Дмитрий понятия не имел, почему он так плохо переносит верховую езду. Может быть, оттого, что он всю жизнь служил в пехоте и рассматривал лошадь только как средство быстрой доставки грузов? А может быть, это какая-то аллергия… Впрочем, он и морскую болезнь переносил очень тяжело.
Если бы был выбор… Но по этим холмам, лесам-джунглям и пустыне не протопаешь на своих двоих. Только верхом. Ага, красочный уголок, в котором природа сохранилась в своей первозданной красоте: и пустыни, и саванны, и леса-джунгли вперемешку.
Цорь сидит где-нибудь в прохладном помещении и пьёт ароматный горячий чай или холодный кофе, изучая последние сводки, а он, Ханин, трясётся по живописной местности на лошади... Ну, так Цорь – полковник и начальство, а он – капитан и подчинённый.

Тяжелый поток расплавленного золота обрушивался с небес на древнюю землю. Красивые были бы места, если бы так много не стреляли. Где-то здесь появился на свет человек, который вывел инженерное дело Имперской Армии на новый уровень. А в довесок к этому – стал дедом самого великого поэта Империи. Именно в этой последовательности. А если по важности? С одной стороны – Армия защищает этих поэтов, поэтому они и могут слагать свои творения. С другой – в плане пропаганды и боевого духа песня может сыграть роль, равную батарее крупнокалиберных орудий, а то и больше. Стоит подкинуть эту идею Грошеку по возращении, тот сумеет развить во что-то более масштабное. И почти наверняка – смешное.
Солнце нещадно прожаривало выгоревшую полевую форму, разбивалось на козырьке кепи, благоразумно обтянутом тканью. Когда Дмитрий приехал в эту страну, он думал о свете: хаотичное движение людей на улицах, блестящая даже в темноте лакированная темная кожа, истекающие воском канделябры с частоколом свечей в темных комнатах с зашторенными занавесями, стреляющие искрами костры, огромные блестящие белками глаза и бриллиантовые капельки восхитительной воды на тыльной стороне ладони. Чтобы познать эту страну и этот народ, у Ханина были только интуиция, боевой опыт – не слишком полезный в этом случае - и гора папок с личными делами, обзорами и статистикой. Эйфория накрывала его тогда, как накрывает сейчас солнце эту краснеющую почву, разрезанную сверкающими змейками рек и влажными лесами на неравные сектора. Эйфория от новой страны, новых людей, новой работы и неизвестности – в самом тревожащем смысле этого слова. Первые дни эта страна дарила им свой рай… К счастью, последующие дни принесли на своих крыльях перемены, и все стало на свои места. К счастью и для этой, оставшейся единственной непокорённой белыми пришельцами страны на целом континенте, и для него – тридцатитрёхлетнего капитана специальных служб Империи. В отличие от рая на земле, здесь, среди выстрелов, взрывов, мата и предсмертных хрипов, он дома.
Впрочем, Семыгину это, кажется, нравится до сих пор. Ну, он и на лошади лучше ездит. А может, это оттого, что он умудрился сохранить в себе куда больше мальчишеского, чем можно было предположить, и пока не задумывался о будущем. Перспективы же у них были просты, как грабли - работа, работа и еще раз работа.
Граница Альбиона и Пунта была разбита на укрепленные фортами, наблюдательными пунктами, блокпостами участки. Ответственность за каждый нес определенный офицер. По уставу. Логично. Те, на которых, предположительно, латенские контингенты вскоре планировали ворваться в Альбион, постоянно прочесывались поисковыми и разведгруппами. Целесообразно. Но зачем давать каждому такому участку женское имя – для непосвящённого тайна за семью печатями. Мария, Луиза, Александра, Нина, Антонина, Елена. Многие делали ставки, пытаясь ещё и заработать на этой тайне. Однако спрашивать напрямую у полковника Летова, формально – главного военного советника негуса Аксума, занимающегося военной реформой, а фактически – главнокомандующего всеми вооруженными силами на территории негусата, никто не рисковал. Насколько было известно, самой популярной версией оставалась та, которая соотносила эти имена с любовницами, вынужденно оставленными полковником в Империи. Иногда Дмитрий почти серьёзно размышлял над тем, что когда на ставке соберётся круглая сумма, он может «сорвать банк». Останавливало его только то, что это будет не совсем честно – как военный эмиссар он имел доступ к информации обо всех имперских гражданах, пребывающих ныне на «гостеприимной» аксумской земле. Пока живых и уже мёртвых. Именно в такой последовательности.

В глазах Ханина, Аксум сейчас имел лишь одно преимущество: он был расположен вне досягаемости цепких лап тех, кто связывал с его именем случайно подстреленного на охоте капитана Ергина. Впрочем, даже этот факт лишь ненадолго заставил его смириться с жарой, назойливыми насекомыми и чертовыми верховыми поездками. Всему должен быть свой предел. Его предел – ноябрь. Он был абсолютно уверен в том, что в заснеженной Империи, чьи зимы вошли в поговорку и до сих пор пугают всяких супостатов, по африканскому солнцу скучать не будет. Почти четыре недели… В тайне от Семыгина, он вычеркивал дни на календаре в своём планшете.

– Форт Пилат, господин капитан! – бессильная зависть при взгляде на гарцующего поручика. А всё-таки, размышления хороши тем, что позволяют отвлечься от житейских неудобств, таких, к примеру, как жёсткое седло и истёртый зад. К счастью, Ханин относился к тем людям, которые умели сочетать раздумья с привычкой постоянно ждать очередной подлянки от судьбы-злодейки. Инстинкты и рефлексы не размышляют. А жить всё же интересно!
Наконец-то форт. Наконец, можно отдохнуть. Любопытно, что древний прокуратор почитался местной Церковью, как святой. Есть ли какая-то усмешка истории в том, что почитающие Понтия Пилата люди сражаются против его соотечественников? Впрочем, нынешние латены – не чета древним. И вряд ли когда-нибудь поднимутся до их уровня. Старые комплексы так просто не забываются.
Сверху форт Пилат был удивительно похож на те крепости, что возводили предки Ханина и Семыгина на Великой Засечной Черте. Невысокие массивные деревянные стены, высокие и стройные башенки по углам, серые от глины блокгаузы, крытые жердями и листьями. В центре находился вытоптанный неровный квадрат — плац. Над одним домиком, который занимал комендант, возвышался тонкий флагшток с выгоревшим флагом негусата Аксум – Скрещённые Стрелы и Око на сине-желтом фоне - обиталище коменданта. Лес вокруг форта был расчищен метров на сто-двести, а все отвоеванное у леса пространство занято огородами, на которых копошились черные фигурки людей. Из единственных ворот выползала узкая искривлённая дорога и скрывалась в густой тропической зелени. На вышках засуетились часовые. Африка или родная средняя полоса – беда одна: противника ждут с той стороны, с какой он обычно приходит. Сами не против ударить с фланга или с тыла… но в фортификации всегда действуем по шаблону. Ханин помахал рукой – с местных вояк хватит ума пальнуть…
Приехали.

Ханин спешился на плацу, в окружении бесстрастных чернокожих лиц. От дома с флагом к ним уже спешил тощий белый офицер.
Владимир соскочил с коня вслед за ним.
– Капитан Баумгартен! – улыбнулся Дмитрий. – Скоро стукнет пятьдесят. Здесь уже восьмой месяц, женат на аксумке. Скоро станет счастливым отцом, если я ничего не путаю. Блестящий пример высокой адаптации к местным условиям. Я даже не уверен, вернётся ли он домой после того, как вся чехарда закончится.
– Помню.
Не доходя нескольких шагов до приезжих, капитан Баумгартен вытянулся, поднес руку к козырьку выгоревшего военного кепи. На худом, загорелом лице выступили капли пота. «Незваных гостей» он, разумеется, узнал.
— Капитан Климент Баумгартен докладывает, — лающий голос с акцентом прекрасно подходил к внешности постаревшей овчарки. — В форте Пилат сейчас семьдесят семь рядовых и три офицера, двадцать две семьи местных жителей. Поручик Карас с штоссгруппе – в рейде. Поручик Казанцев отдыхает после ночного дежурства. Подпоручик Кратов в патруле.
— Хорошо, капитан.
Ханин протянул Баумгартену руку, и тот почтительно, но с достоинством пожал ее.
— Надеюсь, здешнее пекло не сказывается на вашем гостеприимстве, комендант.
– Мы будем рады принять столь высокого гостя…
Переговариваясь, они двинулись к дому коменданта. Чернокожие солдаты разошлись так же молча, как окружили их, оставив в качестве воспоминания о себе только следы босых ног на земле. Через минуту свой последний вопль издала пёстрая курица, и в форте вновь установилась тишина.

Они долго сидели за обедом у коменданта. Столовой служила большая комната с глинобитными стенами, увешанными листьями. Узкие окна, похожие на бойницы, давали мало света, и на грубо сколоченном столе красного дерева (любого мастера, работающего по дереву, удар бы хватил) стояли зеленые медные подсвечники.
Ханин жадно пережёвывал жареное мясо, опустошил две тарелки с куриным бульоном, ни слова не сказав при виде макарон, набросился на них как голодный волк, хрустко с удовольствием пережёвывал едкий лук.
Владимир и не пытался за ним угнаться, но также отдавал должное стряпне чернокожей жены коменданта, скромно стоявшей у стены, сложив руки на выпирающем животе. Сам комендант был в еде более нетороплив, время от времени бросал изучающие взгляды на военного эмиссара. Дмитрий умудрился отведать всего и помногу и, отвалившись от стола, вытирая вспотевшее масленое лицо, оглушительно рыгнул, выразив тем самым лучший комплимент кулинарным способностям хозяйки.
Когда очередь дошла до напитков, жена коменданта, поклонившись, вышла из комнаты. Две маленькие девочки в коротких рубашках и длинных, до пят, юбках, явившиеся ей на смену, быстро и аккуратно обслужили их.
Баумгартен предпочитал обжигающий крепкий кофе, Семыгин попросил чая. Посмотрев на кружку коменданта, Ханин страдальчески поморщился и, заявив, что кофе сведёт его в могилу, попросил холодной воды. Сделав несколько глотков, он достал из сумки планшет, карандаш и коробку с сигаретами. Баумгартен принялся набивать фарфоровую трубку. Владимир вздохнул и стал ожидать ставшего уже привычным соблюдения ритуала.

– Значит, Максим ушел через границу?.. – вопросительно протянул Ханин, выдыхая дым. – У вас заканчиваются макароны?
– Обычная разведка, – Баумгартен пожал плечами. – Не понимаю…
– Мы прекрасно знаем, что «обычные разведки» поручика Караса заканчиваются такой кровью на «той стороне» и оставляют такой след, что удивительно, как латены ещё не прошли по его следам и не постучали в стены форта, с просьбой выдать им некоего психа, помешанного на холодном оружии.
Комендант запалил свою трубку, и аромат ванили и корицы смешался с резковатым дымом заокеанского «тревеллера».
– Макс Карас довольно… компетентен, и у меня нет к нему нареканий, – Баумгартен говорил осторожно, подбирая слова, но твердо. Его тон не оставлял сомнений, что своего подчинённого он готов защищать до конца. Хотя, формально, они и были равны по званию, но, по неписаным законам, капитан контрразведки мог приказывать армейскому майору. Полномочия военного эмиссара позволяли Ханину жутко осложнить жизнь любому офицеру в Аксуме… за исключением полковника Летова, и комендант это прекрасно понимал. Потому и осторожничал. Впрочем, и Ханин не стремился к конфликту. Просто напоминал – кто есть кто. И у кого полномочий больше. Чтобы не расслаблялись.
– Ну, хватит об этом, – он раскрыл планшет и занёс карандаш. – Поговорим о другом…

Форт Пилат – последняя точка в их ежемесячном маршруте. Точнее, предпоследняя, если посчитать госпиталь в миссии. Им обоим хочется поскорее покончить с инспекцией, вернутся в Лебнон – столицу Аксума, принять ванну, переодеться в чистое бельё… и переписывать отчёты, составленные во время инспекции. Утром. Вместо ланча. Днем. Во время обеда. Вечером. К концу работы и Ханин, и Семыгин мечтают о новой инспекции и ненавидят не то, что письменную работу – даже шелест бумаги. Приходит время… и подобная работа вызывает ностальгию, а по легальным шпионам из клуба «Yellow flag» начинаешь прямо-таки скучать. Однако, подобные чувства не повод, чтобы писать отчеты по шаблону, заменяя только имена и даты…

– Двадцать три убитых, – Баумгартен записывал все происходящие события в большую толстую тетрадь с желтыми папирусными страницами и переплётом из бычьей кожи. – Двенадцать раненых, четверо тяжело. За истёкший месяц. Из раненых: четверо отправлены в госпиталь, двоих врачи поставили на ноги, одному пришлось отнять ногу по пах. Один умер – гангрена. За это же время нам прислали двадцать пять человек. Это рядовые. Из офицеров – убит подпоручик Лось. Не повезло мальчишке… Ранены – прапорщики Льга и Протце, поручики Карас и Казанцев. Ничего серьёзного, оклемались. На вооружении гарнизона – тридцать три игольчатых винтовки «Кошка», двадцать две однозарядных «Варден №2», восемь «№3» с магазином на три патрона, одиннадцать фитильных мушкетов, двадцать латенских карабинов «Фульмине», одна картечница, одно 2,5-дюймовая горная пушка. Самодельных гранат – порядка сотни… – комендант отвлекся и пояснил извиняющимся тоном, – их делают постоянно, точного числа не запишешь.
– Хорошо, – Ханин переписывал данные в свой планшет. – Нарушения границы?
– Четыре раза они, шесть мы, – Баумгартен закрыл тетрадь и жадно глотнул кофе. – Обычная картина. Ходим, щупаем друг друга за вымя… Когда же это всё кончится?
Не отрываясь от писанины, Ханин повел плечами – как будто изобразил ими большой вопросительный знак. Комендант вздохнул:
– По патронам и снарядам…

Выспаться и вечером тронуться в обратную дорогу у них не получилось – вернувшийся из патруля Вадим Кратов сообщил о замеченном вражеском отряде. Ханин при этом известии язвительно улыбнулся, Баумгартен буркнул: «Дождались».
Вообще-то, они вполне могли выехать из форта и предоставить всё судьбе и военной выучке солдат и офицеров гарнизона, но комендант воспротивился. При всей тайной (и порой прорывавшейся на волю) нелюбви армейцев к «параноикам» из спецслужб, Баумгартен не мог пойти на риск потери «высоких персон из столицы» в зоне своей ответственности. Что бы он потом донёс «наверх»? «Пропали без вести, судьба неизвестна». А вот, скажем, «героически погибли при отражении вражеской атаки» – звучит лучше. По головке не погладят в любом случае, но так хоть тела можно предоставить, изобразив дело так, будто эмиссар со своим спутником сами вызвались участвовать в обороне форта. Или, честно признался Ханин самому себе, он, в самом деле, параноик, и всё дело заключалось в том, что у гарнизона отсутствовали аж семь офицеров и двадцать рядовых, и форт банально нуждался в усилении.
В любом случае, Ханин бы не уехал. Наверное, сыграло свою роль то чувство «белого братства», которое поневоле возникает между соотечественниками, попавшими в круговорот войны в «чёрном» окружении. А может быть, он симпатизировал старому капитану и не хотел, чтобы его молодая жена стала вдовой. Дмитрий страдальчески посмотрел на небо. Или просто хотел вдохнуть селитро-сероугольный дым пороха, поймать на мушку силуэт врага и спустить курок? Чёрт его знает…

Лежа на жестком топчане в доме коменданта, капитан Дмитрий Ханин смотрел в щели потолка на небо и ждал сумерек. Будь он на месте латенов – атаковал бы форт или ночью, или вообще на рассвете. Часа в три. Если бы он мог – он бы заснул. Но сон не шёл. Проклятый кофе, которым богата эта страна. Он не снимал сон, но вгонял его в странное состояние: полусна-полубодрствования. Он называл это «грёзами». Он грезил о том, что было, и о том, что случится ночью. Как всегда, прошлое перевесило…

А всё-таки, это глупо – вмешиваться в войну Аксума и Латена. Чего ради? Эфемерных экономических льгот и куска побережья с деревушкой? Ну да, получаем возможный рынок сбыта. А что сбывать в Аксум? Несмотря на все реформы, львиная доля вывоза из Империи составляет сырьё. Та же ситуация, что и с Аксумом… У Империи и так полно своих земель, Степи за сто лет не освоить – так обязательно подавай сферу влияния в Африке и ломоть побережья в придачу. Ради чего стоило отправлять сюда сто девяносто армейских офицеров – повышенных унтеров и сержантов из досрочных выпусков юнкерских училищ, опытных «зверюг» с Горного фронта, первых попавшихся под руку командиров частей, после получения разнарядки… Армии что – офицеров девать некуда? Одно из двух – или в Генштабе этим занимался, как сказал бы Грошек, «кретиноносный мудак», или… у умников из Генштаба свои цели. Знать бы - какие. По нормальному, хватило бы пару дюжин унтеров и капралов, вместе с парой тонн палок и шпицрутенов. Дешевле и эффективнее. А тут – мания какая-то – чтобы у всех были офицерские звания! Производят впечатление на негуса?
А так – из ста девяноста имперцев в Аксуме, по его последним данным, осталось сто пятьдесят два. Тридцать восемь человек – каждый пятый – выбыло. Безвозвратно – двадцать пять. Остальные получили тяжелые ранения и были отправлены домой, не выдержали трудностей и подали прошения об отзыве, сошли с ума... Из погибших семнадцать умерли от инфекций, отравлений, жары… и только восемь – в боях. Потрясающе. За семь-восемь месяцев – великолепный результат. Лишние отсеялись, остальные адаптировались. Но расслабляться всё равно нельзя. Те, кто постарше, как Баумгартен, или обучают черных, или следят за порядком в фортах. Молодые же (не старше тридцати лет) прапорщики, подпоручики и поручики постоянно в рейдах, все время напряжены, держатся только на адреналине, резервах молодого организма, алкоголе и кофе. А потом нервные срывы пойдут один за другим. Хотя бы нескольких надо «выдернуть» в Лебнон на пару дней - отдохнуть, успокоиться…
Дмитрий вдруг услышал шум снаружи. Выстрелы. Ну, понеслось…

Наблюдая за происходящим с небес, пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат скептически хмыкнул – атакующим не хватило терпения, и они начали слишком рано.

…Грохот ударил тугой волной. Оранжевое пламя взвилось где-то внизу, и осколки стальной щеткой заскрежетали по дереву.
– Мортирки протащили… – тезка Семыгина, Владимир Казанцев, восхищённо покачал головой. – Надо же… Упрямые.
Семыгин, не ответив, вглядывался сквозь серую патину ранних сумерек. Он отвлёкся лишь, когда по лестнице на угловую башенку, где устроилась шестиствольная картечница с расчётом, поднялся Ханин. Спокойный и даже весёлый.
– Пока не стрелять, – распорядился он. – Внизу Баумгартен занимается пушкой. Наша задача – удержать их на расстоянии. Экономьте боезапас, поручик, до следующего нашего боевого корабля брать его неоткуда.
– Понял! – носатое лицо Казанцева заострилось, взгляд сконцентрировался на кромке леса.
Дмитрий ободряюще хлопнул по плечу Семыгина – заряжающего, и перебрался на стену, где, пригибаясь за деревянным бруствером, стояли аксумские стрелки, за которыми ему надо было присматривать.

Внизу опять грохнуло, завизжали осколки. Звонко застучала, перебивая ружейную стрельбу, картечница Казанцева. Брошенные сильными руками, по высокой дуге взвились в воздух факелы – местный эрзац прожекторов. Экономя патроны, защитники форта стреляли наверняка - когда можно было заметить шевеление у леса. Оттуда шел яростный огонь, тянулись огненные трассы, выплевываемые старыми, но не утратившими своей смертоносной сущности мортирками. Четверть или полпуда – вполне носимо. А убить может запросто. Дмитрий невольно проводил взглядом мертвое тело, сброшенное осколками на землю. Затем выстрелил в пошевелившийся сгусток темноты и нырнул вниз, передёргивая затвор. Стена ощутимо дрогнула от прямого попадания.
Яркие вспышки огненной линией приближалась к форту. Оранжевое пламя взрывов вскидывалось то у одного блокгауза, то у другого. И вдруг в лесу расцвел сначала один гладиолус разрыва, затем второй, третий... Казанцев активно залупил из своего «органа» по тем, кого шрапнель и гранаты выдавили из леса на опушку.
Внезапно, в лесу раздались глухие хлопки ручных гранат. И тут, где-то позади цепей мятежников, разнесся пронзительный вой. Вслед за ним хором затрещали чьи-то ружья. Огонь по форту разом прекратился. Рядом с Дмитрием появился Казанцев:
– Не стреляйте! Это ребята Караса.
Однако аксумцы и сами прекратили огонь, продолжая напряжённо вслушиваться в шум боя, разгоравшегося в лесу. А потом всё стихло.
Дмитрий прикинул – сражение продолжалось минут сорок-пятьдесят. Быстро. Так всегда на войне – кажется, что бой затяжной, идёт пару часов. А потом смотришь – мама дорогая! – и часа не прошло. Потери, правда, от скоротечных столкновений иногда бывают весьма тяжёлыми. Он по головам пересчитал своих – троих не хватало.

Возможно, где-то сверху Понтий Пилат одобрительно кивал головой, отдавая должное храбрости и выучке оборонявшихся людей, и вспоминал своё боевое прошлое, бой у Идиставизо, что в Долине Дев… Души покидали неподвижные тела.

– Дай сигарету, капитан, – Казанцев уселся, привалившись спиной к дереву перекрытия. – Вот так и живём, – продолжил он, выдохнув дым. – Живём и песни поём. Слышал: «Кепи я на лоб надвину, карабин удобней вскину, и с улыбкою весёлой буду жечь чужие сёла»? Да? Я так и думал.
Сигарету он держал по-светски – указательным и безымянным пальцами. Большинство курило «в щёпоть» или в кулак, чтобы не выдавать себя мигающим огоньком.
Впрочем, Владимир Казанцев был не армейцем. Раньше он работал в полицейском управлении Северной Пальмиры. Он бы и сейчас там работал, если бы не его неудержимая тяга к противоположному полу, из-за которой он получил прозвище «Казанова» и плохо скрываемую неприязнь начальства. Казанцев принадлежал к той разновидности покорителей женщин, которые согласны выполнить любую просьбу очередной любимой, кроме одной – о том, чтобы узаконить отношения. Он и в Африку попал из стремления сохранить свободу – сумел сбежать практически из церкви, обманув двух братьев и родителей соблазнённой им девушки, а знакомый полковник оформил его одним из «добровольцев». Теперь Казанова отвечал за картечницу и, насколько Ханин убедился, стрелял из неё на «отлично». Причудливо судьба играет людскими жизнями.
– Мы здесь и года не провели, нас мало… А песни об этой войне уже складываем. «Мой друг упал, лицо красивое в крови, он умирал вдали от родины-земли, смотрел с надеждой в голубые небеса, шептал: «Как ты прекрасна, аксумская земля».
– Сами сочинили? – спросил Семыгин. Они вместе смотрели на подходивший к форту отряд.
– Поэтом я стал на войне, – Казанцев сплюнул. – А знаете, когда сочиняются песни, в которых рассказывается о героизме, победах, славной смерти друзей? Когда все знают, что всё это было не зря. Когда сомневаются – поют о том, что было на самом деле…
– «Всех опаснее вдвойне – кто кричит: «Конец войне!». Эти горе-патриоты. Нет на них Империи пехоты!», – процитировал по памяти Ханин. – Пойдемте, поприветствуем наш «засадный полк».
– Ага, – спускаясь вниз, Казанцев с некоторым смущением сказал, – не думайте, что я трус. Просто здесь я стал не только поэтом… В некотором смысле, ещё и философом. Понимаете?
Полицейский – армеец – поэт – философ… Несостоявшийся школьный учитель Дмитрий Ханин кивнул:
– Прекрасно понимаю.

Они вышли на плац как раз в тот момент, когда в распахнутые ворота неторопливо вступили вернувшиеся бойцы. Шесть имперцев в пятнистой форме – с обожжёнными солнцем лицами, увешанные оружием. За ними настороженно шли африканцы – солдаты и носильщики - в разношерстной одежде, но все вооруженные до зубов. На скрещенных руках двоих, обняв их за шеи, сидел раненый с перебинтованной головой. Следом на самодельных носилках из шестов несли еще троих. Из них одного белого.
К Баумгартену, ласкающему механизмы пушки масляной тряпкой, подошёл только один из офицеров. Остальные или попадали в полном изнеможении на землю, или активно включились в обычную работу гарнизона, выдержавшего штурм – помощь раненым, тушение пожаров, разборка обломков… Усталый Казанцев, пожав кому-то руки, отправился досматривать прерванный тревогой сон. Дмитрий подошёл к беседующим офицерам. Поручик Макс Карас, высокий, худой, светловолосый, вежливо кивнул ему, не прерывая рапорт об операции. В его речи выделялось традиционное «оканье», выдававшее местность, где он родился и вырос, лучше всяких документов.
– …Потери латенов – около тридцати только убитыми. Думаю, раненых столько же. Подорвали четыре трёхдюймовых пушки, уничтожили склад с боеприпасами. Когда возвращались, услышали стрельбу, бросили все трофеи, бегом сюда. Натерпелись страху… Уже не до жиру – остались бы живу. Думаю, они испугались, что нас целая рота и поспешили убраться. Шумели мы от души.
– Во сколько оцениваешь количество нападающих? – коменданта, казалось, больше интересовало состояние пружинного накатника или ударника, чем слова Караса.
– Не меньше полутора-двух сотен человек. Может все триста. Я в лесу и на опушках видел убитых человек пятьдесят-шестьдесят.
– Как их проморгали пограничные патрули? – Дмитрия также занимал этот вопрос. Карас ответил не задумываясь:
– Так же, как и нас. Они прошли небольшими группами по тридцать-сорок человек. В каждой – по дюжине латенов, остальные – из колониальных формирований. Соединились уже после инфильтрации [3] .
– Первая ласточка, – буркнул Ханин. – Кое-чему научились…
– Ожидаемо, – проворчал комендант. – Нельзя долго воевать с противником и не научить его. Почему не преследовал?
– Счел долгом доставить раненых. Да и устали все, – состояние самого Караса выдавали лишь лихорадочно блестевшие запавшие глаза на длинном лошадином лице. – С вашего позволения, готов взять тех, кто посвежее и организовать преследование.
«Откажет, – подумал Дмитрий. – Слишком вымотан. А заменить некем. Предложит пойти мне – откажусь и плевать, что подумает».
Комендант, похоже, считал так же:
– Отдыхайте. Не будем испытывать судьбу. С этих макаронных сволочей хватит наглости вернуться…
Оправдание исключительно для него, Дмитрия. Вполне устраивает.
– Вы не взяли пленных? Там должны были остаться раненые латены – можно было бы расспросить…
Карас улыбнулся, показав кривые, наползающие друг на друга зубы:
– Не спрашивайте меня об этом.
Его рука легла на пояс, увешанный разнокалиберными ножами и тесаком.
«Аминь», – подытожил мысленно эмиссар.
Tags: Человечность придумали Звери
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments