grigvas (grigvas) wrote,
grigvas
grigvas

Category:

Коллективизация, голод 1932-33 гг. в СССР и политика Сталина

Оригинал взят у dvchernish в Коллективизация, голод 1932-33 гг. в СССР и политика Сталина
Случайно наткнулся в инете на свою собственную давнюю статью - по итогам спора на форуме ТВОВа в прежние времена. Прочитал - черт возьми, надо же, какой я умный был - и решил её к себе же утащить. Так что вот. Это мое. Но давнее. Но - и сегодня под каждым словом подпишусь.

Статья взята отсюда


Автор: я.

Статья очень длинная, но обстоятельно рассказывает о причинах коллективизации, рекомендуется к прочтению всем, особенно тем, кто любит кричать о "сталинском произволе". Также дает наглядное представление о том, что никакого планомерного геноцида не была, поэтом плющенки могут засунуть языки себе в задницу. Заодно статья развеивает всякие демократические мифы - это не я. Это автор ЖЖ где я свою статью нашел, неизвестный мне skeiz

-------------------------------------------------------------------


Прежде всего напомню еще раз о главной задаче стоявшей перед Россией независимо от строя и о субъективном мироощущении, пронизывающим всю политику большевиков. Таковой задачей была догоняющая модернизация отсталой аграрной страны под угрозой потери статуса великой державы - и соответственно территорий. Задача абсолютно не связанная с социализмом, капитализмом или царизмом. Россия в 1914 г. была удивительной великой державой - великой по территории и ресурсам, числу - но не по качеству и сути. В то время как все другие великие державы (Германия, Великобритания, Франция, Австро-Венгрия, США, даже Италия) уже прошли фазу индустриализации (говоря в терминах О.Тоффлера, перехода от аграрных цивилизаций первой волны к индустриальному обществу второй волны), Россия продолжала оставаться аграрной страной с элементами (секторами) начавшегося перехода к индустриализму (как КНР сегодня - (т.е. в конце 90-х - прим. мое!), правда у китайцев наслаивается еще и переход к постиндустриализму в Шенчжене и других особо продвинутых районах). Это качественный разрыв, отлично заметный при сравнении эффективности народного хозяйства (душевого производства): Российская империя при валовых абсолютных показателях входившая в пятерку самых крупных экономических держав мира, по душевому производству оказывалась отсталой страной (см. сборник АН России "Россия в 1913 г." изданный в 1995 г. в СПб. - он есть в сети: http://www.rus-sky.org/history/library/191...1.html#Введение и далее ...). Следствием этого разрыва была опасная военная слабость России выражавшаяся в технико-технологическом отставании от передовых государств и низком качестве солдат и офицеров (чтобы не разводить сабж отсылаю к постам eugend на Снежках где приведена выжимка: http://www.snowball.ru/forums/?action=user&id=5975 и поблизости по форуму, я с его т.зр. согласен и могу еще много от себя привести фактов и оценок современников и специалистов). Суть дела была предельно откровенно сформулирована Сталиным в его выступлении в феврале 1931 года, объяснявшим решение об индустриализации: "Россия отстала от передовых стран на 50-100 лет. или мы пробежим это расстояние за 5-10 лет или нас сомнут". Смяли бы рано или поздно - собственно, первая мировая война и плачевные результаты показанные в ней Россией убедительно это подтверждали. В ПМВ Россия с предельным напряжением своей хилой экономики воевала против 30-40% сил Центрального блока (в основном австрийских, Германия держала на Востоке примерно 25% своих войск) надорвалась и развалилась через три года. В ВМВ мы в одиночку три года воевали с Германией имея против себя в среднем 70% немецких сил и в итоге одержали грандиозную победу. Однако чтобы это стало возможным нужно было в промежутке между двумя мировыми войнами изменить Россию, превратить ее из аграрной в индустриальную страну.
Субъективное мироощущение пропитывавшее политику большевиков - синдром осажденной крепости. Вожди революции выросшие на книгах про ВФР и аналогиях с Французской революцией себя видели якобинцами противостоявшими реакционной Европе... все их споры о стратегии в 20 гг - держать ли курс на мировую революцию (как изначально) или все-таки строить социализм в одной отдельно взятой стране - вытекали из представлений о неизбежности новой войны, причем СССР мыслился как объект агрессии со стороны враждебного "капиталистического окружения". Разница была лишь в том что Троцкий и левые считали Россию слишком отсталой чтобы выстоять и спасение революции видели в разжигании мирового революционного пожара, рассматривая Россию как топливо и поджигателя, не более, а Сталин и правые считали что правильнее будет форсировать индустриальное развитие страны и создать из СССР единый военный лагерь, способный противостоять атакам со всех азимутов. Реально ситуация не была такой острой, но синдром осажденной крепости объективно помогал курсу на решение главной национальной задачи страны - форсирования догоняющей индустриализации.

НЭП не позволял решить эту задачу. Б.Кагарлицкий ("Революционный разрыв") пишет так:

Восстановление порядка в 1920-е годы позволило приблизиться к дореволюционному уровню и в некоторых отраслях даже превзойти его. Валовая продукция промышленности в 1926 году составила 11 083 млн. руб. по сравнению с 10 251 млн. руб. в 1913 году, причем в тяжелой промышленности довоенный уровень был превышен на 16,5%.[6] Но следует помнить, что «достижения» царской России даже в годы промышленного подъема были весьма относительными, а 13 лет, потерянные для экономического развития, надо было как-то наверстывать.

Экономисты более жестки в оценках. Г.Ханин в знаменитой статье "Почему и когда погиб нэп: Размышления экономиста" (ЭКО, № 10 (182) 1989 г.):

Цитата
"По данным наших справочников, национальный доход в СССР в 1928 г. вырос по сравнению с дореволюционным уровнем на 19%. Учитывая, что в 1913 г. Россия далеко (в 3-4 раза) отставала по уровню национального дохода от США, даже этот рост свидетельствовал об огромном отставании от развитых капиталистических стран, где национальный доход вырос значительно больше (например в США в 1,4 раза). Но реальное положение по этому ключевому показателю было намного хуже". Советская статистика по рублевым показателям не отражала фактического положения экономики. Ханин приводит ссылки на расчеты А.Никольского (1927 г.), Госплана СССР (1927 г.), американского экономиста Фэлкуса (1960-е годы), из которых следует, что объем национального дохода Российской империи в границах 1939 года в 1913 г. и в ценах 1928 года равнялся 30-31 млрд. рублей, а в СССР он составил всего 26,4 млрд. рублей. То есть на 12-15% ниже уровня 1913 года" (Ханин ук. соч. с.70)

Расчеты Ханина показывают удручающую картину итогов нэпа к 1928 г. Национальный доход ниже 1913 года на 12-15%, объем жилого фонда в городах при той же численности городского населения снизился на 20%, производительность труда снизилась на 23%, фондоотдача по народному хозяйству упала на огромную величину - на 25%, безработица достигла кризисного уровня (1,5 млн чел. при численности рабочих и служащих в 10,5 млн). Низкая эффективность нэповской экономики вела к снижению доли прибыли полученной в стране в сравнении с 1913 г. (в промышленности на 20% в жд в 4 раза) - т.е. к сокращению возможностей роста экономики "естественным" путем. Ведь при нормальном развитии расширение производства идет из прибыли...

Добавьте сюда огромный износ основных производственных фондов (и зданий и особенно оборудования) - в результате войны и революции из процесса обновления оборудования в России выпало 10-15 лет, и в конце 20-х годов СССР фактически вынужден был бы работать на простое покрытие выбывающих фондов (Ханин приводит пример с паровыми котлами: потребность их вывода в связи с износом - со сроком службы свыше 25 лет - составляла 200 тыс. квадратных метров площади нагрева в год, в то время как объем отечественного производства котлов - 88 тыс. кв. м. а импорта - 100 тыс. кв. м., т.е.производство и импорт лишь примерно покрывали выбытие).

Объективно к 1928 г. при сохранении нэпа складывалась ситуация экономического застоя, т.к. физически возможный рост экономики при этих показателях не превышал 5-10% за 5 лет, а рост населения в стране - 10% за те же пять лет...

Еще хуже дело было по новейшим отраслям промышленности - элетроэнергетике, химии, тракторной и авиационной промышленности, автомобилестроению. Здесь отставание от Запада исчислялось уже десятками раз,а это - отсутствие современной армии. Численность РККА к 1928 г. (560 000 чел) сильно отставала от численности русской армии в 1913 г. (1,4 млн. чел), при этом и в конце 20-х у РККА практически не было ни танков ни авиации ни тяжелой артиллерии ни современной связи. Сравнение с лишенного всего этого Версальским миром Германией не могло успокаивать - Германия была экономическим гигантом, способным при изменении политических условий быстро развернуть мощнейшие и современные вооруженные силы, а СССР был дохлым карликом, которому слабая территориально-кадровая РККА конца двадцатых и то неподъемной была по экономическим и финансовым причинам... а они быстро не могли быть изменены.

Перед советским руководством в конце 20-х вырисовывалась перспектива экономической стагнации и военного бессилия. Для людей убежденных в неизбежности новой войны это было категорически неприемлемым положением и огромной угрозой, требовавшей немедленных и жестких мер. Цитированное выше выступление Сталина показывает что именно так ситуацию и воспринимали.

Однако в ситуации конца 20-х был еще один момент, который часто забывается. Парадоксальным образом революция 1917 г., вырвав Россию из мирового капиталистического хозяйства, превратила ее из периферийной страны не имевшей шансов догнать лидеров в страну отсталую, но зато самостоятельную и поэтому имевшую перспективу сыграть в свою игру.

Поясню.

Представление об «отсталости» как корне проблем предполагает «ускорение» развития. Модернизация представляется ее идеологам чем-то вроде гонки, в которой, естественно, есть первые и последние. Это похоже на соревнование бегунов или забег лошадей на ипподроме. В подобном состязании всегда можно оценить, почему кто-то из участников вырвался вперед или, напротив, отстал. Однако отношения между центром и периферией строятся по совершенно иному принципу. Именно ресурсы, предоставляемые периферией, ускоряют «бег» центра. Чем более активно периферия участвует в «соревновании», тем больше она отстает и тем более способствует «отрыву» Запада. С другой стороны, все фазы, проходимые Западом, проходят и страны периферии, не столько с отставанием, сколько в иной форме. Иными словами, это не отношения двух самостоятельно бегущих участников гонки, а, скорее, отношения всадника и лошади. И всадник и лошадь прибывают в одно и то же место, к одной и той же цели, только в разном состоянии. Лошадь не может ни выбрать цели, ни обогнать всадника, не сбросив его с себя. Советская модернизация и была, по существу, такой попыткой сбросить всадника, продолжая бег в прежнем направлении.

Советская промышленность уже не обслуживала накопления капитала на Западе, как это делала промышленность Российской имерии, но возникал вопрос о том, где взять собственный капитал, необходимый для того, чтобы догнать «передовые страны».

Н.И.Бухарин быстро ставший главным идеологом партии после смерти Ленина, полагал, что социализм может быть построен в одной отдельно взятой отсталой стране, причем относительно безболезненно и постепенно. Главные враги революции уже побеждены, а новые социальные противоречия, возникающие в России после победы большевиков, не особенно серьезны. Ссылаясь на Ленина, он постоянно напоминал, что «конфликт рабочего класса с крестьянством вовсе не неизбежен». Известный нажим на деревню надо продолжать, чтобы получить дополнительные ресурсы для индустриализации, но главным стимулом промышленного развития должен стать рыночный спрос. Легкая промышленность, по Бухарину, должна была развиваться в первую очередь, но темпы индустриализации – зависеть от емкости внутреннего, преимущественно крестьянского рынка. Иными словами Бухарин надеялся повторить путь, которым шло становление индустриального общества в Англии и Соединенных Штатах, причем – с минимальными конфликтами.

Однако Англия развивалась в условиях мировой монополии. У нее почти не было конкурентов, она на целую эпоху опережала своих соперников, оставаясь в течение почти всего XIX века «мастерской мира». Уже к концу столетия ее догнали Германия и США. Темпы развития экономики увеличились с обострением международной конкуренции, технология стала обновляться чаще. Страны, которые медленно наращивали свой промышленный потенциал, оказывались обречены на хроническое "структурное" отставание. Главную роль играло уже не количество заводов, а их "качество", применяемая на них технология.

С точки зрения задач индустриализации страны ситуация была трудноразрешимая. Эволюционная программа Бухарина, предусматривающая сохранение частных крестьянских хозяйств на "несколько десятилетий", предполагала планомерное развитие экономики без внутренних и внешних кризисов. Но такой возможности действительность не предоставила. На XV съезде партии был провозглашен курс на форсированную индустриализацию. Первоначально она мыслилась без всякой коллективизации, средства на закупку оборудования и станков на Западе деревня должна была дать в рамках нэпа через т.н. "ножницы цен". 5 ноября 1927 года в беседе с иностранными рабочими делегациями Сталин заявил: "Мы думаем осуществлять коллективизм в сельском хозяйстве постепенно, мерами экономического, финансового и культурно-политического порядка. Я думаю, что наиболее интересным вопросом является вопрос о мерах экономического порядка". О "всеохватывающей коллективизации" в той беседе он сказал очень определенно: "К этому дело еще не пришло и не скоро придет".

Логика была такая.
Большевистская революция, национализация промышленности и отмена царского долга выключили Россию из глобального процесса накопления капитала, но не из мирового рынка. Более того, именно с участием в мировом рынке связывались лидерами страны надежды на ускоренную индустриализацию. Обойтись без закупки оборудования и переноса технологий страна, вставшая на этот путь, не могла. В 1920-е годы русское зерно возвращается на мировой рынок.

Экспорт зерна должен был профинансировать приобретение необходимой техники.

Разногласия были лишь в вопросе о том, как взять зерно. Если Бухарин, поддержанный на тот момент Сталиным, стремился развивать независимые крестьянские хозяйства, то Троцкий, напротив, говорил об угрозе формирования сельской буржуазии и стремился получить зерно путем «давления на кулака».

Главным экономистом «левых» был Е.А.Преображенский, выступивший с собственной теорией «первоначального социалистического накопления». По его мнению, индустриализация не может обойтись без изъятия ресурсов из деревни. По отношению к «социалистическому» городу, «мелкобуржуазная» деревня должна играть ту же роль, что колонии по отношению к метрополиям в период первоначального накопления при капитализме. «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, проходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства…» Иными словами, «государственное хозяйство не может обойтись без эксплуатации мелкого производства, без экспроприации части прибавочного продукта деревни и ремесла». (цит по: Вопросы экономики, 1988, № 9, сс. 126, 110).

Практически это «изъятие» осуществляется через железнодорожные тарифы, денежную эмиссию, кредитную политику государственных банков, а главное – через торговлю. Продовольственный рынок был разделен на плановый и частный. Одну часть зерна государство закупало у крестьян и коллективных предприятий по твердым ценам, другую крестьяне реализовывали самостоятельно. Государственные закупки велись по заниженным ценам, что признавалось и левой оппозицией и сторонниками Бухарина. Естественно, занижение цен в плановом секторе экономики деревня пыталась компенсировать повышая цены на свободном рынке, но государство и здесь имело преимущество: завышая цены на промышленные товары, оно отбирало назад часть средств, полученных крестьянами в частном секторе. Всё это называлось «ножницами цен» или просто «данью», которую село должно было платить городу во имя индустриализации.

Однако "крестьянин сер, да ум у него не черт съел". "Ножницы" мужики тоже понимали, а их поведение на рынке вовсе не было полностью рыночным, поскольку в деревне у нас было не товарное, а крестьянское трудовое хозяйство. Живущее не по законам рынка и прибыли, а по законам трудозатрат семьи. Поведение крестьян исследовал русский экономист-неонародник А.В.Чаянов, впоследствии расстрелянный в 1938 г.

Крестьянское середняцкое хозяйство (не говоря уже о бедняцком) по преимуществу являлось семейным натуральным хозяйством, ориентирующимся на собственное воспроизводство, а не на повышение товарности своего производства. Существование и развитие семейных хозяйств строилось по иным законам, чем те, с которыми привыкла иметь дело классическая политэкономия. Они часто отвергали, казалось бы, явно прогрессивные технические нововведения, а направление своей хозяйственной деятельности определяли прежде всего не величиной наличного капитала, но размером семьи и ее потребностями. Потому-то крестьянская семья, сделал вывод Чаянов, интуитивно нащупывала оптимальный вариант своей вооруженности средствами производства, за пределами которой при данном уровне техники труд станет непосильным, эксплуатация самое себя оказывается чреватой полным подрывом сил, а их надо беречь, ибо члены такой семьи - хозяева и работники одновременно.

Поэтому когда ножница цен сделала дальнейшее увеличение трудовых затрат крестьянской семьи невыгодным и непосильным, крестьяне прекратили биться как рыба об лед и начали сворачивать производство, переходить к иным занятиям и культурам. В 1927 г. разразился кризис хлебозаготовок. Знаменитая "кулацкая хлебная стачка" по определению 20-х годов (то что некоторые наши камрады не знают о ней, увы, не меняет дела). Вместо 600 млн. пудов запланированных властью собрали только 300 млн. пудов. А ведь зерно было главным экспортным товаром, который должен был обеспечить закупки станков и оборудования для провозглашенной XV съездом индустриализации.

Собственно, первый "Кризис" хлебозаготовок имел место зимой 1925-1926 годов, что привело к невыполнению плана экспорта хлеба и, соответственно, уменьшению импорта страны. Пришлось сократить ввоз иностранных товаров, что сказалось на темпах развития промышленности. По оценкам ряда видных партийных деятелей, в частности Г. Каменского, выход из кризиса был обеспечен за счет "свертывания" нэпа в сфере оборота, путем применения методов военного коммунизма. Так что на "хлебную стачку" 1927 г. правительство ответило еще большим расширением военно-коммунистических методов в отношениях с деревней.

Сегодня странно было бы видеть в крестьянском саботаже "кулацкую стачку". Д-р экономических наук Владислав Лоскутов пишет:

Цитата
Постоянно возобновлявшийся кризис хлебозаготовок объяснялся естественным нежеланием каждого крестьянина как частного собственника систематически отдавать за здорово живешь продукты своего труда и нормальным желанием их как товаровладельцев извлечь максимум выгоды из своего товара. Так что политике плановых заготовок по устойчивым ценам при наличии товарно-денежного рынка противостояли не какие-то 5 процентов кулаков, а все облагаемое налогом и заготовками крестьянство. Причем крестьяне, не применявшие наемного труда, должны были оказывать еще более упорное сопротивление заготовкам, так как хлеб им давался намного тяжелее.

Борьба шла не с кулаками а с крестьянством в целом.

Можно ли было не бороться с крестьянами? Нет нельзя. Индустрию развивать нужно, переходить от аграрного общества к индустриальному - тоже. Во всем мире процесс раскрестьянивания был болезненным: в Англии, например, он вылился в движение огораживания и жесточайшие "работные законы" против бродяг и нищих. Средств для индустриализации кроме как в деревне взять было неоткуда: колоний которые можно было ограбить у СССР не было, займов и инвестиций нам не давали (да если бы и давали они не привели бы к решению проблемы догнать и перегнать - СССР просто втянули бы в мировую экономику как периферию, как лошадь под всадником... это нам было не нужно).

Но бороться с крестьянством и извлекать из деревни деньги, зерно и людей для индустриализации можно было по разному. Хорошо пишет Лоскутов:

Цитата
Можно было по-разному относиться к политике "перекачки" средств, по существу неоплаченного труда, из индивидуальных крестьянских хозяйств в промышленность, но осуществлять ее на практике приходилось поневоле. Объективно для этого было лишь два пути: овладеть законами рынка, чтобы втягивать индивидуального крестьянина в товарное производство так, как это делает крупный капитал - путем постоянного расширения неэквивалентного рыночного обмена, либо продолжать политику командно-административного вмешательства в экономику.

Первый путь был теоретически возможен, но практически невыполним, так как для этого у хозяйственных и политических кадров не было не только нужных экономических знаний, но и обыкновенной грамотности. В 1926 году в возрасте от 9 до 49 лет было 43 процента неграмотных. Директорами предприятий, как правило, были выдвиженцы из рабочих. В 1924 году даже среди председателей трестов 63 процента кадров имели низшее образование.

По второму пути страна фактически уже шла в течение 10 лет. Оставалось только найти форму отношений с крестьянством, позволявшую обеспечить государственный контроль над сельскохозяйственным производством по образу и подобию отношений с промышленностью.

Однако и тут выбор был сделан не в процессе "свободного размышления", а "силой вещей", в ходе жесткой реакции руководства СССР на текущие события.

К несчастью, хлебная стачка крестьян пришлась на самое невыгодное время - на начало индустриализации. Экономист Андрей Колганов отмечал два фактора, крайне негативно воздействовавших на ситуацию с хлебозаготовками и изменение курса властей.

Цитата
Первый – хотя сокращение планового хлебооборота и размеров планового снабжения хлебом городского населения было незначительным, это произошло в условиях быстрого роста промышленности и численности городского населения, предъявляющего возрастающий спрос на продовольствие. Именно это вызвало скачок цен частного рынка. Второе – связанное с острым дефицитом ресурсов для внутреннего рынка сокращение хлебного экспорта, который в 1928/29 г. составил всего 3,27% к уровню 1926/27 г.» Экспорт зерна резко упал: с 2177,7 тыс. тонн в сезон 1926-27 гг. до 344,4 тыс. тонн в 1927/28. Хуже того, для обеспечения городов продовольствием пришлось ввезти 248,2 тыс. тонн зерна из-за границы, потратив на это 27,5 млн. рублей в валюте. Соответственно, программа импорта машин и оборудования, от которой зависел успех индустриализации, была провалена.

Итак, хлебная стачка 1927 г. - вместо плановых 600 млн. пудов заготовлено всего 300 млн. К началу 1928 г. недобор по хлебозаготовкам оказался 128 млн. пудов по сравнению с предыдущим годом и 300 млн. т в сравнении с планом. Сталин сформулировал проблему с присущей ему четкостью и простотой: «Лучше нажать на кулака и выжать у него хлебные излишки… чем тратить валюту, отложенную для того, чтобы ввезти оборудование для нашей промышленности».

В первых числах января 1928 года Политбюро единодушно принимает решение о применении чрезвычайных мер, использовании административного и судебного нажима на кулаков и зажиточных крестьян для обеспечения городов хлебом. Его поддерживают все члены руководства, включая Бухарина, Рыкова, Томского. Голосовали за чрезвычайные меры и те, кто их не поддерживал, как признавался позднее М. И. Калинин. Попросту другого выхода у руководства партии не было - города надо было кормить, а для этого надо было получить хлеб любой ценой.

Реализация чрезвычайных мер была поручена Сталину, и он взялся проводить их в жизнь со свойственной ему решительностью. Уже 6 января местным властям были разосланы соответствующие директивы. Ближайшие сотрудники Сталина, в том числе Микоян, Каганович, Жданов, Шверник, Андреев, руководили операцией на местах. В течение нескольких недель основные зерновые районы были охвачены волной административного насилия.

14 января Сталин лично отправился в поездку по Сибири и Уралу, где, несмотря на хороший урожай, заготовки шли плохо. Поездка напоминала военную экспедицию. На каждой остановке Сталин, отмахиваясь от ссылок на необходимость соблюдения законности, обрушивал на местные власти обвинения в некомпетентности, трусости, обзывал их кулацкими агентами. Во время его инспекции были сняты с работы и подвергнуты наказаниям вплоть до исключения из партии многие десятки местных работников - за "мягкотелость", "примиренчество", "срастание" с кулаком и т. п. Волна замены партийных, советских, судебных и хозяйственных работников прокатилась по всем районам. На Урале за январь-март 1928 года были отстранены 1157 работников окружного, районного и сельского аппарата. Все это подхлестнуло массовый административный произвол.

Помимо кулацких попыток припрятать хлеб, зерновой кризис Сталин объяснял тем, что единоличное крестьянское хозяйство зашло в тупик. Исходя из такого представления, уже в январе, находясь в поездке по Сибири, Сталин ставит в повестку дня "развертывание строительства колхозов и совхозов" не как дело перспективы, а в прямой связи с заготовительной кампанией. 1 марта 1928 года на места пошло подписанное секретарем ЦК В. М. Молотовым циркулярное письмо "О весенней посевной кампании", в котором указывалось, что "вся работа местных парторганизаций по проведению посевной кампании будет расцениваться в зависимости от успехов в деле расширения посевов и коллективизации крестьянских хозяйств".

Страна сползала к коллективизации не в результате планового стратегического решения - а силой вещей, из текущих мелких кризисов и проблем.

Военно-командные методы принесли результат - зимой 1928 г. хлеб у крестьян был изъят и проблемы с обеспечением городов были решены. Несмотря на плохой урожай в основных хлебных районах в сезон 1928/29, заготовили зерна только на 2% меньше, чем в 1926/27. Это еще больше укрепило Сталина в уверенности в правоте своих действий. Но проблема в целом только обострилась.

На возврат к методам военного коммунизма осенью 1928 года крестьянин ответил сокращением посевов озимых. Страна оказалась в еще большем кризисе. Возникли затруднения с иностранными платежами. Появились хлебные карточки, сократился импорт. Под угрозой оказались производственные программы. Для изыскания средств пришлось ввести принудительные займы на индустриализацию - впервые в мирное время. Это была агония экономических методов управления народным хозяйством.

Чрезвычайные меры, введенные в качестве временных, должны были повторяться снова и снова, превращаясь в постоянную практику. Однако невозможность такого положения была очевидна для всех.
Неудивительно что в такой ситуации Политбюро переходит к политике "сплошной коллективизации" 1929 г. Начался "великий перелом" спинного хребта мужикам. По существу речь шла о возможности контролировать сельское хозяйство непосредственно, изнутри, объединив всех производителей в подчиненные государству колхозы. Соответственно появляется возможность безо всяких чрезвычайных мер изымать из деревни административным методом в любой момент столько зерна, сколько нужно будет государству, минуя рынок.

В новой заготовительной кампании, особенно к весне 1929 года, "чрезвычайные" меры стали применяться еще шире и жестче. Под давлением непосильных заданий местные организации становились на путь повальных обысков и арестов. Нарушения законности, произвол, насилие вызывали открытые протесты крестьян вплоть до вооруженных восстаний. В 1929 году было зарегистрировано до 1300 "кулацких" мятежей. Эти мелкие и разрозненные выступления часто затухали сами собой, но еще чаще их приходилось гасить кровью.

В партии произошел раскол. Бухарин видел, что чрезвычайные меры все более превращаются в постоянный курс и возврат к военному коммунизму и протестовал против этого. Предлагаемые Бухариным меры требовали от хозяйственного аппарата и партийных руководителей достаточных знаний экономики и методов управления производством. Не обладая ими, они склонны были объяснять отсутствие ожидаемой реакции крестьян на свои неумелые действия их злостным сопротивлением Советской власти. Отражая мнение таких руководителей, Каганович говорил на Пленуме в апреле 1929 года, что в деревню направлены товары, увеличены цены на хлеб, но после всего этого кулак все же заявляет: у меня излишки есть, я вам моих излишков не отдам. "Что же вы прикажете нам делать, какие меры вы можете выдумать? - спрашивал Каганович, обращаясь к Бухарину, Рыкову и Томскому.- Вы ни одного нового предложения не внесли и внести не можете, потому что их нет, потому что мы имеем дело с классовым врагом, который на нас наступает, который остатки хлеба для социалистической индустрии дать не хочет, который заявляет: дай мне трактор, дай мне избирательные права - я дам тебе хлеба". Такое экономически и почеловечески справедливое желание крестьянина Каганович, и не только он один, считал наглым требованием зарвавшегося классового врага.

Был и еще один момент: как доказали исследования В.П.Данилова и В.М.Селунской в стране не было необходимой материально-технической базы для производственной кооперации деревни к концу 1920-х годов. Это впрочем понимали и без историков: Михаил Калинин говорил, что одним рынком и голым лозунгом развития инициативы индивидуального крестьянского хозяйства хлебного кризиса не решить. Шансов поднять товарность индивидуального хозяйства до нужного уровня не осталось, и поэтому "для сегодняшнего дня это уже ошибка", так же, как и пытаться на этой основе обеспечить вывоз хлеба за границу для покупки оборудования. Выход Калинин видел в переходе к крупнотоварному коллективному производству в колхозах и совхозах. В коллективизации как способе технологически изменить сельское хозяйство.

Наконец, третье по месту но не по важности: мировой кризис 1929 г. Кагарлицкий пишет об этом так:

Цитата
В то время как зерно стремительно дорожало на внутреннем рынке, оно столь же стремительно дешевело на мировом. «Ножницы» срабатывали в обратную сторону. Чем больше Запад приближался к началу большой депрессии, тем ниже оказывались мировые цены на зерно. Стратегия советской индустриализации была основана на том, что вывозя зерно, государство приобретало оборудование и технологии. Падение мировых цен, сопровождавшееся ростом внутренних цен на хлеб, при одновременном сокращении экспорта в совокупности создавали критическую ситуацию. Программа индустриализации оказалась под угрозой провала.

Я подчеркнул последние строки чтобы вы почувствовали в какой ситуации оказалось советское руководство в 1929 г. и чем это угрожало СССР. Чрезвычайные меры диктовались высочайшими ставками - речь шла о судьбе страны. Крестьяне и их частные интересы с одной стороны и судьбы крайне необходимой для выживания СССР индустриализации - с другой. Это поясняет нам причину ожесточения Сталина и суровость мер по войне с "кулаком".

На ноябрьском пленуме 1929 г. Бухарин и его группа были выведены из Политбюро. 7 ноября появимлась статья Сталина "Год великого перелома". Курс был взят - к черту медленный и непонятный партии рыночный путь, да здравствует решительный большевистский перелом с помощью нагана. Второй Октябрьский переворот - против мелкобуржуазной крестьянско-кулацкой массы.
Tags: Интересно, История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments