grigvas (grigvas) wrote,
grigvas
grigvas

2. Травмы.

Помоги же мне, так мало надо мне,
О, как больно, когда режет кромка льда...
Если жить за то, чего на свете нет -
Ничего и не достигнуть никогда.
Одиночество подходит нам с тобой,
Одиночество роднит немного нас.
Между нами и меж небом и землей
Предрассудочно холодная стена.


КАИН Л. – «Взрывпакет»


Визит капитана Ханина был неожиданным. До поезда оставалось порядочно времени, и Владимир рассчитывал кое-что сделать и только потом идти на вокзал – как они и договаривались, но капитан пришёл на четыре часа раньше уговоренного срока.
– Вещи все собрал? – поинтересовался он, глядя на чемодан Семыгина. Тот неопределенно пожал плечами – собирать ему особо было нечего. Когда же Владимир хотел в свою очередь поинтересоваться причинами внезапного визита, Ханин продолжил приказным тоном:
– Если так, то пойдем, прогуляемся.
«Какого?..» – подумал Семыгин, глядя в спину капитана.

Три часа ночи.
София знает, хотя не видит часов.
Просто она слушает часы: тик-так, тик-так… и считает.
Говорят, именно в это время происходит большинство смертей. И лезут в голову самые глупые мысли. И мерещатся самые странные звуки. Стук подкованных сапог по тротуару. Они удалялись.

На сбор понадобилось гораздо меньше времени, чем Ханин рассчитывал. Вещей, которых он собирался взять с собой, было мало – только самое необходимое. «Малый джентльменский набор», как выражается остряк Грошек. Он прекрасно помнил, где что лежит, и сбор был делом нескольких минут. Затем осталось самое тягостное – ожидание. Он сидел на кровати, считая минуты, и смотрел на сидевшую в кресле у окна девушку. Тоска накатила вязкой, противной пеленой, шепча, что жизнь не бесконечна, и он не вечен. «Признайся. Скажи сейчас». – «Нет. Никогда». – «Почему?». – «Не хочу делать только хуже». – «Тебе же плохо сейчас?» – «Будет ещё хуже, когда я вернусь, а её здесь не будет». – «А, если…» – «Меня устраивает». – «Смотри, а то… А может всё-таки?..».

Ханин смотрел на Софию пристально, желая как можно крепче запечатлеть в памяти её образ, чтобы сохранить его на все время командировки. За два последних года самым страшным для него потрясением было проснуться однажды вдали от дома, в такой же служебной поездке, и с ужасом понять, что он забыл черты её лица. Просто забыл. Она осталась в его душе, но отдалилась, отвернулась. Он помнил лишь гладкие каштановые волосы до плеч, изящный изгиб её талии… И всё. Лицо забылось, стерлось, затушевалось… И это было неправильно, несправедливо и… страшно. Снова такого страха он испытать не хотел, поэтому смотрел, зная, что она ощущает его взгляд. Ощущает ли она его мысли? Об этом он и думать не хотел.

«Надо уходить», – трусливая мыслишка. Он никогда не бежал перед лицом опасности. Уйти означило признать, что остаться в тишине комнаты наедине с Софией ещё на несколько часов – невыносимо. Но оставаться здесь далее было ещё более невозможным.

Иногда он уходит. Его тело остаётся, но мысли… нет, не мысли.
София заставила себя забыть. Она искала слова, но они ускользали, не давались, она не могла их выговорить. Не могла заставить себя.
Просто он не такой, как все. Дмитрий – не такой, как все. Она тоже – не такая.
Каждый человек уникален.
Иногда он уходил, исчезал, оставляя пустую комнату, как старую змеиную кожу, и София не знала, где он сражается и с кем… Знала только, что он вернётся. И с ним вернётся запах цветущих яблонь. Запах жизни. Жизни, рядом с трупами.
Со стороны он всегда казался невозмутимым, спокойным, расчетливым. София знала, что это не так. Возможно, она была единственным человеком, который твёрдо знал что-то о Дмитрии Ханине. Эмоциям нет места на поле боя – эту аксиому она выучила в тот день, когда он безжалостно убил несколько человек, ради неё, уничтожил стремительно и привычно, не задумавшись ни на миг. А потом сидел рядом с ней, спиной к спине, обогревая её и своим плащом и теплом тела, успокаивая и объясняя, что теперь она в безопасности и никто её не тронет. Была весна, недавно прошел дождь, земля в том сарае прела, а вокруг царил аромат цветущих яблонь. Она так и не спросила, что он делал в том сарае – может, ждал кого-то… Вместо ожидаемой встречи он получил привычную реальность боя и неожиданный приз.

Она изменила его буквально за одну ночь.
Ханин знал, что стал слаб из-за неё. Нельзя привязываться. Получать уязвимое место. Потенциального заложника. Рычаг управления. Верить нельзя никому, тот же Цорь без колебаний использует любого, если это будет в его интересах. Он сам убьёт любого без каких-либо колебаний, чтобы ее защитить. Даже Цоря. Любой, кто осмелится причинить ей вред, падет от его рук. Но, может быть, он ошибается? Есть же Грошек, его невеста… Скоро свадьба. Но Грошек на виду, он всегда на публике, его любимая – тем более. Кто заподозрит… А ему, Ханину, нельзя. Потому что.
Она за одну ночь стала бесконечно дорога ему.
Тогда отблеск её слабой улыбки потряс всё его мироощущение до основания, как первая трубка с сухой наркотической травой, что собирают далеко в степях, потрясает сознание курильщика, даруя ему возможность увидеть чужие вселенные.
Как он тогда ей ответил, на вопрос, почему он не делает с ней того, что хотели сотворить та пара мертвецов? Сейчас уже не вспомнить. Они просидели в том дровянике трое суток, а потом, окончательно поняв, что никто не придёт на связь, он забрал её с собой, нарушив все инструкции и, одновременно, не нарушив ни одной. Цорь всё понял… Он всегда был самым умным.

– Прежде ты никому не позволял настолько близко сближаться с тобой. Даже тогда на фронте.
– Это другое.
– Понимаю. Не смотри так удивлённо! У меня две сестры, как-никак, причём о Елизавете серьёзно стоит заботиться, как ты знаешь… Так бывает. Любовь… Да-да! Она, родимая. Она приходит, захватывает кусок души и… меняет тебя изнутри.
– Я не изменился.
– А было бы неплохо. Разнообразие никому не мешало.
– …
– Прекрати загонять себя в эту яму. Поверь в будущее.
– Будущее в аду.
– Для нас – скорее всего. Но, я бы не отказался увидеть Софию у себя дома, Лиза любит музыку, а София – музицировать… И не надо на меня так смотреть, она была обречена попасть под надзор, ты знаешь об этом. Не хочешь, чтобы я знал о её талантах? Не стоило покупать флейту… Красивая музыка облагораживает человека… даже если он считает себя недостойным человеческого звания. Я не слагаю с себя ответственности за это… Но надеюсь, что ты изменишься. Что она тебя изменит.

Ханин молча смотрел, как София сидит в кресле у окна, накрывшись пледом. Свет, идущий от лампы, четко освещает её профиль. Тонкие, хрупкие ее ладони крепко сложены в замок. Он надеялся, что она будет ждать его.
Фактически, он жил ради этого чувства, ради этой надежды.
Слабость тоже может быть щитом.
Он поднимается с дивана быстрым рывком, не желая затягивать тягостное для них обоих прощание.

Они молча шли по пустынным улицам, причём, Ханин старался по какой-то только ему известной причине держаться в стороне от желтых огней фонарей. Семыгин следовал за ним. Владимиру было интересно – что случилось? Почему его «сдернули» так внезапно? Что за человек – капитан Дмитрий Ханин? Почему из всех сотрудников Ханин выбрал именно его – новичка, чей стаж в охранке (а точнее – в Особом отделе того же ведомства) не превышал и полугода? Но свои вопросы и предположения он держал при себе, понимая, что время для ответов на них ещё не пришло. Да и не к месту.

Ханин не стал останавливать ни пролётку, ни более комфортабельный дилижанс. К вокзалу они шли пешком, в темпе привычного обоим быстрого шага, почти не оглядываясь по сторонам. Точнее – не оглядывался Ханин, он шёл по четко известному ему маршруту, как по нитке, а вот Владимир, когда они прошли Сенную площадь, неожиданно завертел головой по сторонам, а затем, после недолгих колебаний, обратился к своему начальнику:
– Господин капитан, у меня есть просьба к вам…
– Слушаю, – отозвался Ханин, не останавливаясь.
– Я могу отлучиться на полчаса? У нас ещё есть время до поезда, а у меня есть одно незаконченное дело. Подождите меня здесь или же давайте встретимся на вокзале.
Ханин замедлил шаг, потом остановился. Обернулся к подпоручику:
– Что за дело?
– Личного характера, – Семыгин выдержал пристальный взгляд серо-жёлтых рысьих глаз. Немного погодя, видимо, что-то обдумав, капитан кивнул ему и, резко повернувшись, зашагал дальше. Облегченно вздохнув, Владимир свернул в темный лабиринт улочек и переулков…

…Быстро сориентировавшись, он нашёл нужный ему дом – трехэтажный, каменный, старой постройки, но отделанный по более модному нынче стилю – со сглаженными выступающими частями каменных блоков, резной деревянной отделкой дверей и ставней, с бело-желтым светом газового фонаря при входе. Владимир осмотрелся – дом был погружён в сон, свет был только на втором этаже в одном окне. Том самом – напротив которого росла старая, но ещё крепкая яблоня. Он расстегнул мундир и из-за пазухи вытащил сверток. Развернул – и в его руках оказалась… роза. Бледно-голубая северная роза, выведенная более семидесяти лет назад знаменитым эксцентричным соляным магнатом-флористом. Стоила такая роза недёшево… но она того стоила. Зажав в зубах черенок цветка (к счастью, шипы были не очень острыми и, скорее, играли декоративную роль) поручик, с ловкостью опытного гимнаста, подпрыгнув, уцепился за ветку яблони, а потом быстро вскарабкался вверх.

У окна сидела черноволосая большеглазая девушка, склонившаяся над каким-то увесистым фолиантом.
– Глаза испортишь, – шёпотом сказал Семыгин, и тихонько стукнул по стеклу ногтем.
Девушка подняла глаза. В распахнувшееся окно влетела роза. Владимир почти бесшумно приземлился и быстро рванул к оставленным неподалёку пожиткам.

Маргарита ещё раз осмотрела подоконник. Цветочная магия ночи не оставляла её.
Вчера был букетик ландышей. Позавчера – огромная астра. До того – ромашка, фиалки, полевая анкиона… Ночь сыпала цветами анонимно и бессистемно и вне определенного времени, как падающие звёзды. И вот сегодня – ничего. Неужели, неизвестный поклонник исчез, пропал, как исчезли из её жизни многие дорогие ей люди? Снова всё пойдёт обыденно и привычно, по заведенному порядку, без этой странной притягательной магии неизвестного ухажера. И сессия на носу. И трудно оплачивать квартиру, без этих переводных подработок, которые она никогда не закончит, если будет пялиться, как идиотка в ночную тьму за оконным стеклом.
Маргарита с трудом отвела взгляд и почти со злобой уставилась в книгу, заставляя вчитываться в нужный абзац.
«Всё равно, это было странно, – упрямо подумала она, – как-то не по-человечески. Нормальные люди так не поступают. Только в сказках…». Но так было. Едва слышный стук. Она быстро повернулась к открытому окну. На подоконнике лежала роза. Капельки влаги блестели на голубых лепестках как маленькие бриллианты. На стебель была нанизан клочок бумаги, на котором химическим карандашом кто-то вывел короткое сообщение:
«Вынужден уехать на время. Жди меня и я вернусь. Обещаю».
Подчерк показался знакомым, но откуда? Маргарита прижалась лицом к стеклу. Почему-то после записки стало гораздо легче.

Хорошо смазанный визир сложился с мягким, почти неслышным щелчком. Ханин убрал его в футляр и сунул в карман, с задумчивым видом продолжая смотреть на полураскрытое окно, в котором четко прорисовывался силуэт девушки. У него неожиданно дернулась щека – как от нервного тика. Хмыкнув своим мыслям, капитан подхватил свои вещи и быстро удалился. У дороги он свистнул, останавливая позднего извозчика. Забросив чемодан на сиденье, он сунул несколько монет кучеру:
– На Южный вокзал. Побыстрее.

В ожидании поезда, они сидели в привокзальном буфете, угощаясь немудрёной снедью и время от времени попивая неплохое креплёное вино. Семыгин исподтишка рассматривал других ожидающих, Ханину же на это хватило одного быстрого цепкого взгляда. Сказывалась разница подготовки…
Не менее будущих попутчиков, интересовал Владимира и сам Ханин. Точнее – ТОТ САМЫЙ Ханин. Его теперешний начальник и командир.

В Гражданской Безопасности (да и в любой подобной организации) не принято болтать. Но о капитане Ханине там ходили… не легенды, но весьма интересные и опасные слухи, на уровне: «Сам не знаю, но мне говорили, что с ним лучше не связываться».
Семыгин два года честно оттрубил на бесконечной Горной войне, повидал всякого, в том числе и командиров различного толка. Были среди них и опытные старые ветераны, ещё помнящие трёх Адмиралов, Кровавую реку и чудовищные гекатомбы на Кургане. Были и честные, до недавних пор не воевавшие, но храбрые и грамотные офицеры из недавних выпусков Военной Академии. Были откровенные и замаскированные суки, готовые ради награды положить своих подчинённых из принципа: «Империя большая, бабы плодовиты как кошки – ещё нарожают».
До недавних пор эта система классификации начальства Владимира устраивала. Но, попав в особый отдел, он столкнулся с тем, что совершенно не в силах подогнать вышеприведенные категории к кому-либо из сослуживцев. Среди них встречались совершенно разные люди – весёлые и угрюмые, замкнутые и общительные, хладнокровные и с бешенным взрывным темпераментом. По их воспоминаниям – почти все повоевавшие (войн почему-то хватало всегда и на всех). Абсолютно все – молчаливые, когда речь заходила об их нынешней работе. И – все в чем-то схожие между собой. Не внешне, не характером, а чем-то ещё… Какими-то волнами, исходящими от них, как наконец сформулировал для себя Семыгин. Но в чем суть этих «волн», ощутимо покалывающих пространство вокруг – он пока не разобрался. Может быть, сейчас?..
Капитан Дмитрий Ханин… По обрывкам слухов – один из немногих старожилов Особого отдела, прослуживший в нём чуть ли не с момента его образования – около восьми лет. Сам факт столь долгой службы внушал уважение и наводил на размышления. Ханина уважали и несколько побаивались, его высоко ценило начальство… И всё – более Владимир о нём ничего не знал. Но знать хотел.

– Почему? – внезапно спросил Ханин, подняв голову от тарелки, где он задумчиво гонял вилкой склизкий мясистый гриб-свинух.
– Что «почему»? – задумавшийся Владимир растерялся.
– Почему поручик забрасывает окна некой девушки цветами, вместо того, чтобы попытаться познакомиться с ней, начать ухаживать… вести себя как нормальный человек.
– Вы следили за мной? – Семыгин сжал кулаки. Теперь уже Ханин спокойно и безразлично выдержал его рассерженный взгляд.
– Вызовешь на дуэль? – поинтересовался он. – Да, следил. Сегодня. А до этого – следили другие.
Он наполнил бокалы вином.
– Обычная практика – в первые месяцы стажировки за новичками устанавливается слежка. Как говорится – во избежание… – Ханин поднял бокал с вином, как будто собираясь произнести тост, но заметив, что Семыгин не последовал его примеру, пожал плечами и чокнулся со стоящим на столе фужером. – Каждый тщательно исследуется на предмет того, кем он является – адекватным офицером, способным прикрыть товарища, тайным неврастеником, с расшатанными нервами или… подсылом конкурентных имперских служб. Как говорится, – познаем мы истину, и истина сделает нас свободными.
Владимир поднял голову:
– Святой Иоанн?
– Приятно встретить умного человека, – капитан неожиданно улыбнулся. – Обычно такие дубы попадаются…
Они неожиданно рассмеялись. Внезапное проявление юмора у внешне нелюдимого капитана как-то пригасило обиду, сняло возникшую напряженность. Осадок в душе у Семыгина, впрочем, остался. Он пригубил вино.
– Всё же – почему? – Ханин как-то странно улыбался.
Внезапно Владимир решился:
– Баш на баш, господин капитан. Вы отвечаете на мой вопрос, а я – на ваш. Идёт?
Капитан кивнул. Семыгин помолчал, выбирая один вопрос из тех десятков, что роились в его голове, затем выпалил:
– Почему вы выбрали напарником в эту командировку именно меня?
Ханин вновь поднял бокал:
– Будем считать, что выпили на брудершафт, и переходим на «ты». Согласен? Тогда до дна!
Они выпили. Ханин закурил и внимательно посмотрел на Владимира.
– На твой вопрос я могу ответить по-разному. И это было бы правдой. Во-первых, у нас принято, чтобы молодые сотрудники проходили «обкатку» под контролем более опытных офицеров. В природе молодых щенков обучают пестуны, чтобы у тех в будущем было больше шансов на выживание.
– Но я не был единственным стажёром, – заметил подпоручик.
– Верно. Но, на мой взгляд, ты был наиболее перспективным. Два года Горной войны, Крест Храбрых, Знак Отваги… Отличные аттестации.
– Только поэтому? Я даже несколько разочарован, – Владимир вздохнул, подумав, что выбрал не тот вопрос, который следовало задать. – Мне казалось, что есть ещё какая-нибудь причина. Но, может быть, я романтик и вы ошиблись в моей оценке…
Ханин вопросительно поднял бровь. Подпоручик объяснил:
– Ну, например, вы выбрали меня потому, что я похож на вас в молодости. Глупо, правда?
– Да, – Ханин затянулся. – Не похож. Но в чем-то ты прав. Была ещё одна причина. Твою кандидатуру рекомендовал один человек, которому я долгое время доверял… Это была его последняя просьба.
– Последняя… – ошарашено повторил подпоручик. – Он умер?
Ханин кивнул...

…На столе лежали четыре папки. Листы в обложке из черного картона, соединенные упругой пружиной и завязанные тесемками из отбеленного хлопка; название написано от руки на бумажном вкладыше с символикой Службы – мечом, протыкающим бескрылого дракона. Немногим доводилось видеть оригиналы этих документов...
Он методично изучал папку за папкой, аккуратно перелистывая подшитые и отдельные страницы, всматриваясь в графики, фотографии, рисованные картинки, тщательно изучая печатный и рукописный текст. Все проделывалось основательно, возникающее в начале чтения назойливое ощущение, подсказывающее, что он зря теряет время, Ханин придавливал в зародыше. Предчувствия изводили, результаты психологических тестов вызывали раздражение, характеристики различных кураторов испытывали его терпение на прочность. Ханин игнорировал копящийся негатив, внимательно знакомясь с каждым вариантом, прежде чем делать окончательный выбор. Психологический анализ никогда не был его сильной стороной, и необходимость внимательно вчитываться в казённые строки и читать между них была сущим наказанием. Но кое-что упорные преподаватели Академии вдолбили в его голову, да и результаты прогнозов нормально проецировались на возможные реальные ситуации.
Первый кандидат был довольно талантлив, но невнимателен, и склонен к глупейшим просчетам. Как прикинул капитан, его возможная карьера оперативника оборвётся спутанным клубком фатальных ошибок. Или не фатальных, но способных в совокупности привести к стабильно негативному исходу. В конце концов, Ханину придется его ликвидировать.
Ему уже приходилось убивать (так прямо у них в отделе не говорили – предпочитали эвфемизмы – «позаботиться», «заставить исчезнуть», «нейтрализовать» и так далее), и он не был уверен, что на этот раз выбор «финального варианта» не окажется фатальным для него самого.
Второй претендент на звание его напарника и ведомого оказался на удивление слаб: как в плане способностей, так и характера. Было удивительно, как он вообще умудрился попасть на стажировку в Особый отдел. Здесь был либо просчёт «кадровика» Ветлицкого, либо какой-то точный расчет свыше, который Ханин в упор не видел. Может быть, подстава?.. Будущий источник «дёзы»? Или банальный блат, спущенный сверху? Стиснув челюсти и поиграв желваками, Дмитрий тихонько зарычал. Начав службу с рядовых он не смог и вряд ли бы это возможно вообще – изжить в себе глухую ненависть к лощеным офицерикам, попавшим на важный пост благодаря связям, рождению или покровительству свыше. Иногда из них выходило что-то нормальное, в большинстве случаев – нет. В специфических случаях полной непрофессиональности, дело могло закончиться спасительной пулей в спину со стороны подчиненных. Спасительной та пуля была прежде всего для них. В случае второго кандидата, Ханин не был уверен, что тот не пристрелит его сам, в спину, если его действия вдруг покажутся какими-то подозрительными…
В третьем с легкостью угадывался наиболее перспективный из всех: блестящий стрелок и боец, превосходно адаптирован, умен. На первый взгляд – идеальный выбор. Но, отчего-то, Ханину показалось, что дракон на обложке папки зашипел о насквозь прогнившей сути, расцвеченной психозами и честолюбием, а прогнозы относительно будущего сотрудничества и взаимодействия сворачивались чешуйчатыми кольцами драконьего хвоста, спиралью уходя в могилу.
Ханин пробовал прикинуть варианты… и попал в болото злобы, спеси и коварства, сражения за лидерство, трофеи и вероятное предательство – ради простого подъёма на одну ступень вверх по служебной лестнице. Этот всегда будет опасен – для всех, кроме себя любимого. Третий был фанатиком чистой воды – он никогда ничего не обсуждал – напротив, принимал с распростертыми объятиями; охотно изменял свои разум и личность, становясь мрачнейшим из кошмаров, что способен был создать разум. Принять его в качестве напарника значило бы получить свой собственный переносной вариант ада.
Итак. Исключение первых трех кандидатов оставляло всего один реальный вариант. Ханин посмотрел на четвертую черную папку. На первый взгляд – совершенно обычное дело. На второй – также. За исключением нескольких рапортов от «наружки», дело можно было смело относить в разряд «образцово-невразумительных». С этими же рапортами… М-да… Странная картина. Но с другой стороны, небольшие странности, причём известные… И возможно, даже не странности вовсе…
– Ну, как молодёжь? Есть что-нибудь интересное? – в архивную комнату заглянул капитан Даниэль Ергин, красавец и атлет, отчаянный бабник, а также – его давний сослуживец, один из лучших друзей и, можно сказать, почти брат.
Дмитрий Ханин неопределённо пожал плечами.
– Как всегда.
Присев на краешек стола, темноволосый и темноглазый Ергин быстро перетасовал папки своими сильными пальцами, как огромные карты, перевернув их тыльной стороной. Затем вытащил одну и положил перед Ханиным: – Пользуйся моей добротой, пока позволяю. На то, что внутри – плюнь и забудь. Бери этого – не пожалеешь. Моя удача меня никогда не подводила.
Дмитрий побарабанил пальцами по картону, затем решительно перевернул и посмотрел на имя, затем на Ергина. Тот энергично кивнул:
– Именно!
– Хорошо, – Ханин отложил дело в сторону. – Пусть будет так.
Он вышел из-за стола и потянулся так, что хрустнули кости. Ергин с ухмылкой взглянул на него:
– Есть возможность выбраться на охоту. Будет наших с полдюжины. На выходных. Едешь?
Дмитрий зевнул:
– А почему бы и нет? Всё равно сейчас затишье. Полковник уехал, Ветлицкий тоже, заданий нет. Вот через пару дней, когда начнётся шухер, тогда хрен выберемся куда-нибудь. А так – природа, все свои, никто не будет помыкать как мальчиками на побегушках… Свобода!
Ергин удивлённо посмотрел на него:
– Что на тебя нашло? – он оглянулся, потом понизил голос. – Осторожнее выбирай выражения… и собеседников. Я-то – ладно, а кто-то ещё может неправильно понять…
– Нашло что-то, – Ханин хлопнул его по плечу. – От возни с бумажками, наверное. Спасибо за совет насчет кандидата. И расслабься. Кто на меня донесёт? Сам-то едешь?
Ергин улыбнулся еще шире и кивнул.
За мгновение до того, как его спина исчезла в дверном проёме, с лица Ханина исчезла расслабленная улыбка, глаза его сощурились и уставились под левую лопатку сослуживца – как будто он смотрел в прицел…

– Ну что ж… – несколько смущённо улыбнувшись, Владимир взлохматил волосы. - С моей стороны это глупая и нелепая история. В детстве…
Ханин поднял руку, останавливая его:
– Не надо.
– Почему?
Капитан молчал несколько секунд, затем сказал:
– Наш поезд. Если хочешь – расскажешь во время поездки. Но это уже не важно. Никто не ошибся. Пока никто…
…На перроне начал надрываться свисток, послышалось долгожданное «чух-чух-чух» подходящего поезда и шипящий звук сбрасываемого отработанного пара. Ресторан мигом опустел, а на перроне образовалась разношерстная толпа, нетерпеливо ожидающая того момента, когда кондукторы начнут проверку билетов.
Забросив вещмешки за спины, подняв чемоданы, оба офицера направились к выходу.

Нет, он многое не сказал мне. Пожалел или по привычке – никогда не говорить всего? И, тем более, никогда не говорить всей правды. Надеюсь, я это узнаю. Отчего он сначала хотел узнать про Маргариту, а потом сказал, что это уже не важно? Ведь он почти наверняка солгал – это было для него важно! Или же я оказался прав, и мы в чем-то похожи? Интересно, был ли капитан безответно влюблён в детстве… И обещал ли он какой-нибудь девочке, которая росла по соседству, что он обязательно уедет из родного и надоевшего городка прочь, что он поступит в университет, выиграет на акциях миллион, завербуется в армию… и станет КЕМ-ТО. И отвечал ли он согласием на просьбу этой самой девочки, что если он сможет добиться ЧЕГО-ТО, то он должен вернутся к ней подобно «принцу на белом коне» и защищать ее. И забрать её. И возвращался ли Ханин в свои родные места, чтобы оказаться там лишним, слишком чужим. Легче быть врагом или объектом для насмешек… Он даже не сошел с перрона, не желая вторгаться печальной реальностью в тот далёкий мир.
А дальше – преувеличение своей вины, перед всеми – этой девочкой, семьёй, окружающими; рисование в своём воображении образа себя в представлении окружающих. Обычный образ неудачника. Я был внутри мальчишкой с комплексом неполноценности тогда, пусть и с боевым опытом. Встреча на улице Столицы с той самой девочкой, повзрослевшей, но узнанной с первого взгляда – и трусливое прятанье за безликой униформой. Он все же изменился сильнее – она не узнала его, королева Марго далекого двора далёкого провинциального городка. Банальный стыд и трусость – что я боюсь признаться ей в том, что ничего не добился.
Что бы сказал капитан, если бы узнал об этих причинах моих «цветочных посланий»? Что я трус. Что я слабак. Что, знай он это раньше, он бы никогда не взял меня своим напарником, несмотря на любые рекомендации. Пожалуй, я всё же расскажу ему, посмотрю, как он отреагирует. И обязательно скажу, что я должен вернуться. Данные обещания надо выполнять…

Две девушки смотрели в ночную тьму, скрывшую от них от них что-то бесконечно дорогое и важное...
Tags: Человечность придумали Звери
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments